Перейти к содержимому


Фотография

Читать роман Константинова В.В."Второе рождение"


Сообщений в теме: 2

#1 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 466 сообщений

Отправлено 06 Декабрь 2018 - 21:29

Константинов В.В.

Второе рождение

Роман

 

Издание исправленное и дополненное

Молотовское Книжное Издательство, 1953 г.

 

Подготовил книгу к новому изданию  О.С.Журавлев, 2018 г.

 

Об авторе

Константинов Валентин Васильевич родился 7 мая 1898 года в Верхней Салде в семье рабочего. Окончил три класса начальной школы и с 12 лет начал трудовую деятельность - рассыльным, учеником столяра и слесаря, а с 1917 года – слесарем, кочегаром и машинистом Нижнетагильского паровозного депо.

В 1924 году он поступает учиться на рабфак в Свердловск, а после его окончания, в 1927 году поступает в Московский институт инженеров транспорта, который окончил в 1932 году.

До выхода на пенсию в 1955 году Константинов работал по своей специальности инженера-механика железнодорожного транспорта на Южной железной дороге и в Свердловске.

Несмотря на большое влечение к литературе, свою первую книгу он написал лишь в 1942 году. Это была работа по его основной специальности под названием «Паровозник промышленного транспорта». Книга была издана в 1942 году, затем переиздана в 1945 году.

После войны им был написан автобиографичный роман «Второе рождение», изданный в 1951 году Молотовским (ныне Пермским) государственным издательством, а в 1953 году вышло второе издание романа, исправленное и дополненное. В том же году, тем же издательством была издана его повесть «На рельсах».

Во время Гражданской войны все основные красногвардейские формирования салдинцев направлялись на защиту от наступающих белогвардейцев Нижнего Тагила, а также участвовали в боях под Невьянском, Нижним Тагилом и Кушвой. Этот период истории и описан в романе В.В.Константинова «Второе рождение». Там можно встретить описания боевых действий воинских частей, в которых дрались салдинцы, и фамилии некоторых из них, например, Углова А.Ф. Это можно объяснить лишь тем, что автор романа – салдинец.

В 1958 году по роману «Второе рождение» режиссером Нижнетагильского драмтеатра Утешинским была поставлена инсценировка, которая с успехом прошла в Нижнем Тагиле и Свердловске.

После выхода на пенсию В.В.Константинов переехал на жительство в Кисловодск, где работает над большим романом «К сияющим вершинам», продолжением романа «Второе рождение».

Анциферов А.Н., «Биографический словарь Салдинского района»

 

Глава первая

Бешеная пурга свирепствовала трое суток и, наконец, успокоилась. Небо прояснилось, ударил жестокий мороз. Ясные сине-зеленые звезды зажигались на небе, обливая холодным светом высокие искрящиеся сугробы. Из закопченных труб избушек окраины поднимались к звездному небу столбы густого дыма. В занесенных снегом дворах рубили дрова на ночь. Уныло тявкали собаки, где-то мычала корова, бестолково пропел петух. Тусклые огоньки зажигались в обледенелых оконцах; начинался длинный, зимний вечер.

Закончив тяжелый трудовой день, солдатка Авдотья Прибоева спешила домой. Жесткий перемерзший снег звучно скрипел под ногами, мороз зло щипал лицо и, несмотря на усталость, женщина все ускоряла шаг. Вот, наконец, знакомая улица, родная избушка с темными, еще не освещенными окнами. Маленькая, покосившаяся, убогая, она до самой крыши занесена сугробами и, казалось, утонула в снегу.

Усталая женщина с трудом перебралась через высокие гребни сугробов, открыла старые скрипучие ворота, миновала дворик и вошла в избушку.

—           Мама! Ма-ма! Мама плишла! Все не плиходила, все не плиходила, а тепель плишла! А у нас без тебя опять сту-у-у-жа! - тоненьким голоском кричала, припевала и жаловалась дочь Авдотьи, маленькая Нина.

—           А я тебе что говорил: не в депо же ей жить оставаться... Хоть поздно, а домой придет, — тоном старшего сказал сын Арко, семилетний лобастый крепыш с быстрыми серыми глазами.

—           Вот отробилась и пришла... Какая стужа у нас - хоть волков морозь, — тихо проговорила мать, потрогав ладонью холодную стенку печи.

—           Вода в кадушке опять застыла. Да и мы с Нинкой сидим на печи, а зубами стучим, — жаловался сын.

—           Вы не слезайте оттуда, на полу-то еще холодней Я сейчас скоренько зашурую печку, — сказала Авдотья и, не раздеваясь, начала рвать бересту для растопки.

Несмотря на запрещение, Арко уже слез с печи и хлопотал вместе с матерью: щепал лучину, подкладывал  дрова, гремел заслонкой. Через минуту железная печурка весело загудела, разливая по избе тепло. Авдотья достала из подполья картошку, положила ее в котелок, залила водой и поставила на печку. Скинув шубенку, она зажгла керосиновую лампу-ночник и занялась уборкой.

Вскоре обледеневшие стекла окошек начали оттаивать и темнеть, исчезли морозные узоры.

Почувствовав тепло, спустилась на пол и Нина. Грея ручонки у раскаленной печки, она сообщала матери свои обиды.

—           Мама, мам. Алко опять длался, лягушкой меня обзывал и...             

—           Тю, ябеда! Подумаешь: дрался! За одну зуботычинку и — жаловаться, — презрительно говорил Арко размахивая горящей лучиной у печки.

—           Не балуй с огнем! Потуши лучину! Я вот тебе самому надаю зуботычин да отцу пожалуюсь, в письме напишу, — строго прикрикнула мать.

—           Жалуйтесь обе с Нинкой. А тяте я тоже напишу! Мне бы только букварь — я научусь. А когда паровоз себе сделаю вот с такими колесами, так тебя, Нинушка-лягушка, не прокачу, не дожидайся! —сказал Арко, nepеходя на шопот, чтобы не слышала мать.

—           Не плокатывай, мне не жалко. Твой паловоз неисплавдешный и сам все лавно не покатится — вот! Твой паловоз делевянный и маленький, с кошку лостом и без глазов. Исплавдешный паловоз больше коловы, стлашный и с исклами, — округляя большие серые глаза, с придыханием говорила девочка. Увиваясь около матери, точно ласковый котенок, она выбрала удобный момент и забралась к ней на колени.

Авдотья сидела у печки на длинной некрашеной скамье, устало опустив руки. Девочка обнимала и целовала мать, гладила ее толстые черные косы.

—           Обожди, доченька. Устала я шибко... умыться мне надо, видишь, какая я, — снимая с колен девочку, тихо проговорила мать. — Почему вы избу так выстудили?  Дед-то что здесь целый день делал?

—           Что ему делать?— ничего не делал. Курил да библию читал, а потом в волость ходил, письмо принес — тятя прислал. Потом пензию пошли пропивать с дядей Хмелем. Спички мне не оставил, избу, говорит, спалишь, — обстоятельно, как взрослый, объяснял мальчуган.

—           Пензию? Разве он ее получил? — спросила мать с тревогой.

—           Не получил бы, так и пропивать нечего было бы,— ответил сын.

—           Тьфу, пропасть, опять спустит все деньги. А у нас дрова на исходе и муки ни пылинки... Распроклятая жизнь! И вы ничего не бережете: на вас, как на огне, горит, — упрекнула мать, сердито взглянув на оборванных ребятишек.

—           Да, на нас золото медеет, — подтвердил сын в тон матери, скрывая от ее глаз новую прореху на коленке.

Авдотья невольно улыбнулась, услышав поговорку, которую она сама часто повторяла.

—           А где письмо? Давайте скорее прочитаем, — смягчилась она.

—           Дед с собой взял. Хотели в пивной с дядей Хмелем читать.

—           Вот пьянчуги несчастные! Унесли чужое письмо!

Авдотья потыкала лучинкой варившийся на печке картофель и начала собирать ужин. Она накрыла стол старенькой скатертью, принесла каравай хлеба, нож, большую деревянную солонку и на середину поставила горячий котелок с картофелем. Голодные дети проворно уселись за стол. От картофеля шли клубы пара, он обжигал голодные рты, еще более усиливая аппетит. Авдотья старательно чистила рассыпавшиеся картофелины, кормила дочь, торопливо ела сама. Арко также поспешно снимал с картофелин размякшую кожуру, обжигался, дул, перебрасывал с руки на руку и жадно глотал, запивая кислым холодным квасом.

—           Мама, а богатые каждый день картошку с молоком едят? — спрашивал мальчик.

—           Каждый день,— улыбнулась мать, задумчиво глядя на тусклый огонек лампы.

—           Мам, а богатые почему богатые?

—           Денег много, вот и богатые. А вы меньше говорите, да больше ешьте, скорее большими станете.

—           Я уже наелся этой картошки, надоела она мне до смерти, — сказал Арко, отдуваясь.

—           И я тоже наелась до смельти, — пропищала Нина.

—           Вот и слава богу. Обошлись без молока и сметаны!— проговорила мать, вставая из-за стола.

—           Обошлись... а с молоком было бы лучше обходиться, — заметил Арко с явным сожалением.

—           Ничего, доживем до пасхи, тогда поедим и мы молока и сметаны. А сейчас пора спать ложиться, —  ласково сказала мать.

Она постелила на пол большой белый войлок, положила вместо подушки мешок, набитый соломой, и лохматый дубленый тулуп, заменяющий одеяло.

Арко поспешно юркнул в постель и с головою укрылся любимым отцовским тулупом.

—           Сначала надо помолиться, сынок. — Авдотья засветила перед иконой лампадку и потушила лампу. Граненый стаканчик лампадки разливал слабый голубой свет, еле освещая строгие лики икон.

—           Ну, давайте богу молиться, — говорила тихо мать, становясь на колени перед иконой.

Нина послушно встала рядом с матерью.

—           Мам, я вчера долго молился — помнишь? А сегодня утром, когда ты ушла на работу, мы вместе с дедом еще много поклонов отбили, — уверял Арко, выглядывая из-под отцовского тулупа.

—           А сейчас надо еще; не ленись, вставай скорее!

—           Каждый вечер молиться да молиться, — жаловался мальчик, неохотно покидая неприхотливую семейную постель.

Мать громким шепотом читала слова молитвы, а дети по привычке повторяли их за нею.  Моление тянулось очень долго: по крайней мере, так казалось Арке. Уже прошли «Иисусову молитву», «Отче наш», «Достойно есть», «Богородице-дево», и ему казалось, что давно пора кончать — уже устали спина и ноги, и куда приятней было бы нырнуть под заманчивый лохматый тулуп с большим кудрявым воротником. Но мать упорно продолжает молиться и бесконечно произносит непонятные слова. «Придумают же этакую пропасть молитв», думает мальчик, с досадой глядя на икону.

—           Спаси, господи, и помилуй, — убежденно просит мать, отбивая низкие поклоны.

—           Осподи и помилуй, — сонно повторяют дети.

—           Раба твоего — воина Петра.

—           Лаба твоего — воина Петла,—лепечет Нина.

—           А ты почему молчишь, Арко? — спрашивает удивленная мать, остановив на полпути занесенную ко лбу руку.

—           Чего говорить-то? Надоел мне раб божий Петр! Каждый раз одно и то же, а я спать до смерти хочу! — взбунтовался Арко.

—           За отца не хочешь молиться? Не хочешь, чтобы он был жив-здоров и скорее домой приехал?

—           Сколь уж вечеров читаем про воина Петра, а тяти всё равно нету! Надоело мне это, я спать хочу!

—           Ладно, ложитесь! — смилостивилась мать, сделав последний земной поклон.

—           Давно бы так! — обрадовался Арко и мгновенно нырнул под тулуп.

—           Ложись и ты, доченька. Сейчас я потушу лампадку, — сказала Авдотья и начала раздеваться. — Дед наш где-то запропастился. Напьется, свалится где-нибудь в сугроб да замерзнет, упаси бог.

—           Не замерзнет, он привычный; у дяди Хмеля ночует, — успокоил сын.

—           О-хо-хо... житье наше, житье... Каждый день одно и то же, вставай, да и за вытье, — жаловалась Авдотья, устало зевая.

Она привстала на скамью и погасила лампадку. Избенка наполнилась темнотой.

Скоро все затихли. Потухающая железная печка охлаждалась, тихо потрескивая. Как бы в ответ ей потрескивали от крепкого мороза бревна избушки. В углу за печью заскрипел сверчок.

Где-то вдали уныло и тоненько, точно комар, гудел паровоз; на каланче десять раз ударил колокол. Заводская окраина погружалась в сон, и ничто не нарушало ее покоя. Наступила строгая тишина, даже собаки перестали лаять, спрятавшись от мороза.

—           Мам, а почему это бог огонь любит? — тихо спросил Арко.

—           Чтобы светло было. А ты спи! Говорил, спать хочешь, ну и спи знай!

—         Ему, богу-то, огонь большой или маленький лучше?

—           Вот пристал! Большой огонь всегда лучше.

—           Всегда? А почему ты гасишь лампу и зажигаешь лампадку, когда мы богу молимся? Ведь у лампы огонь больше лампадкиного.

—           Я тебе сказала: спи. Богу молиться не хотел, сейчас разговорился. Спи, я сама спать хочу — язык не шевелится.

—           Ладно, сплю во все лопатки...

Послышался громкий стук в ворота, и густой бас  нарушил тишину морозной ночи.

—           Мама, слышишь, дед гремит, — прошептал Арко.

Авдотья, ворча, встала, накинула на плечи шубенку и пошла открывать ворота.

Через минуту в избу ввалился пьяный дед, скрипя замерзшими солдатскими сапогами.

—           Смир-р-р-на-а-а! — громогласно скомандовал он, становясь у порога.

—           Батюшка, не кричи, ребят испугаешь, — упрашивала Авдотья, зажигая лампу.

—           Кто пришел? Почему нет рапорта? — кричал дед, не обращая внимания на уговоры.

—           Сам знаешь, кто пришел... постыдись шуметь-то.

—           Я спрашиваю — кто пришел? — закричал дед так громко, что зазвенела железная печка. — Долго я буду ждать рапорта? — грозно спросил он, глядя на дочь злыми пьяными глазами.

—           Господин фельдфебель 1-й роты лейбгвардейского имени его императорского величества полка — Осип Савельевич Брус, — вяло и нехотя проговорила усталая женщина.

—           А еще?

—           Довольно уж. Ложись спать.

—           Требую полного рапорта! Ну!—топнул тяжелым сапогом дед.         .

Авдотья с минуту помолчала. Ее возмущала эта постоянная канитель старика, но, не желая скандала и шума, она продолжала:

—           Полный георгиевский кавалер, верный слуга и защитник родины и его императорского величества!

—           Воль-на! — скомандовал дед и, удовлетворенный начал раздеваться. Несмотря на опьянение, движения деда были довольно тверды. Он скинул шинель и большую папаху, аккуратно повесил их на кривой гвоздь, вбитый в стену. Потом снял свой гвардейский мундир, гордо его встряхнул, отчего звякнули многочисленные кресты и медали, и осторожно повесил рядом с шинелью, тяжело опустился на скамейку, вздохнул полной грудью и стал разуваться. Но замерзшие сапоги скользили по полу и не поддавались усилиям деда. Авдотья подошла к отцу и с трудом разула его. Ворча и ругаясь, старый гвардеец залез по скрипучей лесенке на печь и через минуту богатырски захрапел на всю избу.

Дед Брус служил при двух императорах, а жил теперь уже при четвертом. Он участвовал во многих походах, воевал в Крымскую кампанию и был закаленным солдатом. Царская служба отняла у него половину жизни, богатырское здоровье и буйную молодость, дав взамен чин фельдфебеля и звание «полного георгиевского кавалера».

Он славился красотой, большой физической силой и скандально-веселым характером. В давно минувшие времена много озорничал и часто скандалил крепостной кучер Иоська Брус. Ударом кулака он сбивал с ног любую строптивую лошадь; встав средь дороги, на полном скаку останавливал самую резвую тройку, шутя разгибал подковы, ломал дуги, рвал ременные гужи и ни в деле, ни в озорстве не имел себе равных. Многое ему прощалось и многое сходило с рук. Но беда приключилась из-за пустяка и нагрянула неожиданно. Однажды Брус прокатил на господской тройке свою возлюбленную Ольгу, жестоко избил доносчика — старшего конюха, за что получил сотню плетей на конюшне и был сдан в солдаты. Николаевская муштра согнула упорный характер. Из неугомонного и дерзкого скандалиста Иоськи получился образцовый гвардейский фельдфебель Иосиф Брус.

Четверть века он служил в далеком Санкт-Петербурге и только через пятнадцать лет, когда получил третьего «георгия», приехал на полгода домой.

К тому времени подруга его юности Ольга из девочки-подростка превратилась в цветущую женщину. Она стала женою Бруса.

Отбыв отпуск и поправив здоровье, Брус снова отправился в Петербург. У Ольги родилась вскоре маленькая Дуняшка, а когда, спустя еще десять лет, Брус навсегда вернулся домой, девочка уже бегала в школу, а Ольга лежала на кладбище под березой — она умерла от горячки.

Старый гвардеец возвратился домой инвалидом, получал пенсию и жил на покое вместе с маленькой дочкой.

Дуняшка росла. Окончив начальную школу, она служила горничной, а потом вышла замуж и, повторяя жизнь своей матери, сделалась горегорькой солдаткой.

Дед был суров, молчалив, часто и много пил. Пьяный он скандалил, бил по столу огромным кулаком, командовал воображаемой ротой, хвалился своими наградами. В периоды похмелья впадал в уныние, становился тих, вздыхал и молился, читал библию, изредка ходил в церковь.

Несмотря на нелюдимый характер, старый гвардеец имел закадычного друга. Это был сравнительно молодой человек, машинист Хмель, живший по соседству. Дружба старика с молодым человеком казалась многим непонятной: слишком разные это были натуры. Связывало их лишь одно — пристрастие к выпивке. Так или иначе,  соседи-приятели часто встречались и, как говорил Хмель, «завивали горе веревочкой».

И сегодня, ранним утром, когда дети Авдотьи Прибоевой еще спали, а дед, кряхтя спохмелья и от старости, ворочался на печи, Хмель пришел к своему другу.

—           Мир дому сему! Здорово, Авдотья! — бодро приветствовал он соседку, смахивая веником снег с валенок.

—           Здорово, — ответила Авдотья неласково.

—           А что полководца не видно?

—           Здесь я, Петрович, кости грею, — прокряхтел дед с печи.

—           Смотри, не перегрей! Как дошел вчера, жив-здоров?

—           Дошел! Только нос, кажется, морозом прихватило, — мрачно ответил дед, слезая с печи и натягивай заплатанные валенки.

—           Ого, носик у тебя, действительно, того... Он и без того был немал, а теперь не нос, а сук прирос, — шутил Хмель, разглядывая лицо деда.

Дед взглянул в маленькое настенное зеркальце, осторожно потрогал кончик сильно распухшего носа, пригладил серебряный бобрик на голове и тяжело опустился на скамейку у печки.

—           Здорово разнесло! Как это меня угораздило нос обморозить? И болит проклятый, — ворчал он, поглаживая широкий лоб и кончик распухшего носа.

—           Ничего. До свадьбы заживет! А почему за голову хватаешься?

—           Шумит, как в пустом котле…

—           Пустяки. Сейчас мы ее поправим, — сказал Хмель, проходя к столу и ставя на него бутылку водки.

—           Вот и хорошо, начинайте с раннего утра, — сердито заметила Авдотья, хозяйничая у печи.

—           Отроковица, не бранись, — шутливо сказал Хмель. — Сегодня воскресенье; не будем ссориться. Нам хорошего не пережить!

—           Хвалить вас надо?  Вчера напились до зеленых чертей, сегодня — снова. Пришел вчера твой приятель, шум поднял, а ребята уже засыпали. Когда это кончится? Ты пьешь, так зарабатываешь. А он?.. Пензию-то, наверно, всю спустили? — сердито говорила Авдотья, гремя ухватами и посудой у чела русской печи.

—           Пенсия ухнула, это верно. Но не беда. Завтра у меня получка, и вся пенсия будет тебе вручена полностью. Понятно? А теперь дай-ка нам, отроковица, что-нибудь закусить.

—           Всё приготовлено для долгожданных гостей. Вот вам колбаса, селедка, ветчина, только, извините, жирная очень, — язвительно приговаривала Авдотья, ставя на стол котелок картошки, миску квашеной капусты, пару луковиц и каравай черного хлеба.

—           Мы уговорились не ссориться, Авдотья. Ведь не выпить нынче никак нельзя. Во-первых, даже в священном писании говорится, что входящее не оскверняет уста человека, во-вторых, сегодня воскресенье, затем мороз такой, что душа стынет, и, наконец, надо же нам ознаменовать встречу с дедом, — балагурил Хмель, усмехаясь в длинные полтавские усы.

—           Ох, лучше бы таким друзьям не встречаться, — сказала недовольная Авдотья.

—           Нам, не встречаться?! Ты слышишь, полководец?

—           А ну ее! У нее всегда один разговор, — отмахнулся дед.

—           Этот стар — из ума выжил. А ты? Нашел себе пару! Лучший машинист на участке, умный, грамотный, а что толку из этого?

—           Толку мало, это верно, отроковица, — согласился Хмель. — Но... — он высоко поднял указательный палец правой руки, — пьяница проспится, а дурак никогда — вот что главное!

Взяв со стола бутылку, он обмял пальцами сургуч и каким-то неуловимым движением вытащил пробку так ловко, что водка даже не успела взболтнуться.

—           Ты что, полководец, церемониального марша ждешь, что ли? — обратился Хмель к деду, разливая водку в стаканы.

—           Да нет... Я-что? Я сейчас, — дед с необычной для его лет поспешностью присел к столу.

—           Ну-с, обольем грешную душу проклятым зельем,  с усмешкой проговорил Хмель, поднимая наполненный стакан. Дед последовал его примеру, и одновременно, как по команде, они не выпили, а как бы выплеснули из стаканов водку прямо в рот. Затем оба подули, как на горячий чай, и стали жевать хрустящую капусту.

—           Точно христос по сердцу проехал,— признался дед, блаженно кряхтя и поглаживая левую половину груди. Какая благодать, право...

—           Лучшего лекарства нет, — подмигнул Хмель.

—           Где письмо от Пети? — спросила сердито Авдотья.

—           Письмо? — вот оно письмо, — Хмель положил на стол измятый и грязный конверт.

—           Почему вы чужие письма уносите? — проворчала Авдотья.

—           Я здесь ни при чем. Обвиняй деда, он мне его в пивной передал. Он же и конверт вскрыл. А прочесть некогда было. Возьми, читай вот...

—           У меня руки мокрые, да и дела много. Прочитай сам, я послушаю.

—           А секретов нет? Ну, хорошо, начинаем.

Хмель вытащил из конверта большой лист серой бумаги и стал читать, понемножку жуя капусту:

«Здравствуй, дорогая супруга Авдотья Осиповна, батюшка Осип Савельич, сынок Аркадий Петрович и дочка Нина Петровна! Низко вам всем кланяюсь и посылаю свое почтение. Во первых строках своего письма уведомляю, что я жив, здоров, того и вам желаю. Хотя я был на усмирении студентов, но усмирять не довелось: я играл в оркестре. А когда казаки облили дом керосином и подожгли, то студенты эти в окна глядели да ругали всячески царя, жандармов, полицию и казаков и даже стреляли из револьверов.. А потом запели какие-то непонятные песни».

Дед громко крякнул и строго заметил:

—           Студенты — это самая вредная народность. Против бога и царя идут. А всё от книг, от наук разных портятся люди. Дураки...

—           Между прочим, они того же самого мнения о солдатах, жандармах и фельдфебелях, — заметил вскользь Хмель.

—           Ты о чем это? — не понял дед.

—           Так, ни о чем. Читаем дальше: «А которые в окна прыгать начали, испугавшись пожару, так их казаки на пики, как пельмени на вилку, ловили. Наш капельмейстер кричит: «Громче, громче! Басы, шпарь на низах, барабаны, дробь!» Страшно было. Смелый народ эти студенты. Их жгут, а они с песнями и руганью. Ротный командир объяснял нам на словесности, что студенты — первые бунтари. Они бога не признают и царя со всяким начальством похерить стараются. А за что? И как без бога, царя и начальства жить темному народу? Вот за это и приказал царь вешать, жечь и расстреливать всех студентов... А еще к нам на смотр приезжал генерал один, самый главный. Подошел ко мне, спросил, с какого я года, похвалил мою бороду, приказал надвое расчесывать, по-скобелевски, и новый серебряный рубль подарил. Говорил, будто наш год по домам распускать будут; студентов бы только усмирить поскорее. Еще кланяюсь Ефиму Петровичу Хмелю. Как он поживает?»

—           Ага, не забыл дружка, Аника-воин, — осклабился Хмель.

«Отпиши, дорогая супруга, как робишь, как дела по хозяйству, каково здоровье, как ребятишки растут? Здоров ли батюшка? Что он, выпивку не сбавляет?»

—           Вот об этом он зря беспокоится. Занятых позиций мы не сдадим. Правда, полководец? — обратился Хмель к деду. Но дед склонил над столом седую голову и молчал, поглаживая распухший нос.

—           Читай дальше, — напомнила Авдотья.

—           Читал бы, да нечего: «Остаюсь известный вам рядовой музыкантской команды 3-го Сибирского пехотного полка Петр Иванович Прибоев». Аминь.

—           Вот они, дела-делишки... Какие коленца выкидывает наш царишка, — проговорил тихо Хмель.

—           Не говори так, Петрович, нельзя, — заметил дед.

—           А что — за царя обидно? Правда, царишка наш рубаха-парень, только малость дураковат, — подтрунивал Хмель.

—           Чем он плох? Какое ты имеешь право так говорить о помазаннике?

—           Без всякого права. У нас право было только крепостное, а теперь сплошное бесправие. Вешают, жгут, расстреливают... Умный царь никогда не допустил бы расстрел невооруженной толпы, которая с хоругвями шла к нему за помощью. Ему бы против японцев этак воинственно выйти, да для них бы патронов не жалеть, а то...

Хмель достал из кармана большой кожаный кисет и точно ложкой, зачерпнул из него трубкой табаку.

—           Ничего, он еще и японцам покажет, вот увидишь, - говорил неуверенно дед, косясь на бутылку.

—           Показал уж, нагляделись, спасибо! — ядовито, спокойно заметил Хмель, раскуривая от уголька у печки. Трубка сопела, трещала и, наконец, выпустила большой клуб дыма. — От армии-то ничего не остается. На Ялу нашим всыпали по первое число; при Кинчжоу, Ляояне и Янтае — еще крепче, не говоря уже о Порт-Артуре и Мукдене. И ведь курам на смех: японцы предлагали разделить шкуру неубитого медведя — Корею им, Маньчжурию нам; так куда там! «Они макаки, Мы их шапками закидаем!» Закидывали бы лучше пустыми головами.

—           Подожди, Рожественский расхлещет их на море, — вступился дед.

—           Рожественский может похвалиться одной единственной победой при Гулле... Смотри, набьют морду японцы и этому герою! Обидно за русского солдата. Ведь русский солдат непобедим, с ним можно завоевать любую державу, а получается наоборот! А почему? Не стало настоящих русских генералов. Кругом всё иностранцы, бестолочи  да продажные шкуры...   

—           Дядя Хмель, когда в поездку? — спросил Арко, выглянув из-под тулупа.

—           Да ты не спишь, пистолет?

—           Проснулся вот. А когда поедешь, дядя Хмель?

—           Ехать-то, Арко, не на чем. «Жанна» моя захворала,

—           Разве паровозы хворают? Ведь они железные!

—           Случается, хворают.

—           Поставили на подъемку твою «Жанну». Вчера мы ее чистили, — сообщила Авдотья.

—           Дядя Хмель, а когда твою «Жанну» вылечат, ты меня в поездку возьмешь?

—           Мал ты еще, Арко, — вот беда. Подрастешь - тогда поедем с ветром наперегонки. А впрочем, весной, когда потеплее будет, может и съездим как-нибудь.

—           К весне-то я вырасту во-как! — мальчик привстал на цыпочки и выпятил грудь.

—           Во-во! — усмехнулся Хмель. — Что же, полководец, утолим алчущего зеленого змия остатками этой жижи? А о царях поспорим в другой раз.

Черные озорные глаза Хмеля весело поблескивали под густыми бровями, в усах скрывалась ироническая улыбка. Он разлил остатки водки в стаканы, кивнул деду. И опять так же ловко они подняли стаканы и выпили.

—           Ну, довольно! Пойду к своей Елене прекрасной. Вот опять грызть начнет; это не баба, а кара господня, скорпион, ядовитая кобра, зелье индийское, — шутливо-сокрушенно сказал Хмель, снова заряжая табаком свою трубку.

—           Куда уходишь? Сидел бы. Ведь машина в ремонте, — ехать не на чем, — хрипло проговорил дед, поднимая на друга слегка опьяневшие глаза.

—           Как куда? Домой, к Елене прекрасной. Пойду, выслушаю порцию ругани, расчищу сугробы около ворот. Намело так, что ни пройти, ни проехать. Выше Лисьей горы. А потом в депо сходить придется.

Хмель раскурил у печки свою трубку, надел форменную фуражку.

—           Ну, бывайте здоровы! Пошел я. Если к вечеру заскучаешь, топай ко мне, полководец.

—           Вот, кажется, и все мои дела, слава богу! — сказала Авдотья, умываясь у рукомойника. — Ты, батюшка, не уходи сегодня, посиди с ребятишками. Вчера ты их вконец заморозил.

—           Ладно. А сама куда собираешься? Сегодня воскресенье, день нерабочий, — глухим и хриплым голосом проскрипел дед, забираясь на печь.

—           Кому — воскресенье, а мне — работа. Пойду к начальнице белье стирать. Бронислав Францевич приказал вчера. Печку понемногу подтапливайте — эвон какая стужа! Опять стекла побелели. На обед я вам похлебку сварила — стоит в загнете. А ужином сама накормлю — приду к тому времени.

Закадычный друг и собутыльник старого фельдфебеля — машинист Хмель много лет жил на Урале, но сохранил в себе черты украинца. Кряжистый и широкоплечий, он все делал не спеша, но и не слишком медленно. Всегда спокойный, веселый и уравновешенный, он часто шутил, каламбурил, слегка улыбаясь в пышные усы. Чудачества Хмеля были известны всему участку, а его выдержка и спокойствие служили темой для анекдотов вроде того, как однажды ночью он въехал на размытый ливнем путь, свалил под откос поезд и, прижатый своим паровозом, давал распоряжения бригаде вспомогательного поезда, с чего начинать ликвидацию крушения. И будто один только раз видели, как Хмель был выведен из состояния равновесия. Это случилось во время сильного града, когда невозмутимому человеку до крови пробило голову, и только тогда он поспешил спрятаться под крышу.

Мало интересуясь своей внешностью, Хмель одевался просто, даже небрежно. Чаще всего на нем была черная косоворотка, суконная тужурка со стоячим воротником; в ненастье и слякоть — кожаная куртка, в морозы — черный романовский полушубок. Зимой и летом, в жару и в холод на голове — форменная фуражка с кокардой я синими кантами, из-под которой упрямо вылезали жесткие черные кудри.

Природный ум и смекалка помогали Хмелю во всех случаях жизни. Казалось, что этот неунывающий человек во всем удачлив, и жизнь его катится легко, как льдинка по замерзшему озеру. А между тем Хмель прошел суровую жизненную школу.

Он родился на Украине, рано лишился родителей, испытав всю горечь сиротства. Знакомый учитель, видя большие способности мальчика, пытался устроить его после окончания начальной школы в реальное училище, но это оказалось недоступным бедному сироте. Известно, что запретный плод всегда сладок, и пытливый ум, как губка, жадно впитывал все, что ему попадалось. Из какой-то книги мальчик узнал об Америке — стране золота и сокровищ и, не долго размышляя, решил променять на нее родную Полтаву. В пути он узнал, что страна эта очень далеко, за широким и бурным океаном, что говорят, там на чужом языке и что гораздо ближе, в самой России, есть Уральские горы, тоже усыпанные золотом и самоцветами. Поэтому юный мечтатель изменил маршрут и не заезжая в Полтаву, махнул с товарным поездом на Урал. Правда, слухи об уральских сокровищах оказались сильно приукрашены: драгоценные камни-самоцветы и куски золота под ногами не валялись, а с трудом добывались в шахтах и глубоких шурфах.

Но, проехав три тысячи верст на буферах и тормозных площадках товарных поездов, Хмель страстно влюбился в паровозы, и это определило его дальнейшую судьбу.          

Шустрый хлопец был принят учеником слесаря в паровозное депо, подрос, подучился, сделался подручным слесаря, слесарем, а затем — помощником машиниста. Вскоре Хмель выдержал экзамен на «право самостоятельно управлять паровозом в товарных поездах».

Седобородые тяговики, выездившие «за левым крылом» (во время движения паровоза машинист находится на правой стороне —  «за правым крылом», а его помощник на левой — «за левым крылом) по десять-пятнадцать лет, неодобрительно смотрели на успехи молодого машиниста, предсказывая аварии. Но Хмель не обращал на это внимания, упорно шагал вперед, многому учился. И дела Хмеля шли гладко, лучше, чем у некоторых из бородачей. Через пять лет отличной работы он блестяще выдержал экзамен, получил пассажирский паровоз и так же безукоризненно стал водить пассажирские поезда.

Любознательность и книги дали Хмелю большой запас разнообразных знаний, которые создали ему заслуженный авторитет среди товарищей-тяговиков. Но о разных теориях, о науке и книгах он говорил неохотно и всегда с какой-то иронией. Должно быть, жажда к образованию не угасла в нем, но так как удовлетворить эту жажду было невозможно, то о науке Хмель говорил как о любимой девушке, ставшей женой другого.

К выпивке Хмель пристрастился как-то незаметно. Это началось, когда поставленные цели были достигнуты, впереди ничего не предвиделось, а сильная, деятельная натура вырывалась из жизненных рамок. Этому способствовала еще и неудачная женитьба молодого машиниста на тупой и ограниченной дочери дорожного мастера.

Пил Хмель много, но не без меры. Будучи человеком с сильным характером, он никогда не терял контроля над чувствами, и не было случая, чтобы на службе заметили Хмеля пьяным или в чем-нибудь неисправным.

 

Горничная жены начальника участка тяги Броневского Лиза ласково встретила Авдотью и провела ее на кухню. Пока Авдотья раздевалась, Лиза принесла большой узел белья, достала корыто, приготовила кастрюли. Помогая Авдотье, девушка затопила плиту, поставила греть воду. Авдотья между тем разбирала белье для стирки.

Лиза была соседкой Авдотьи, хорошо ее знала и без умолку щебетала, доверяя ей свои девичьи тайны. Но, погруженная в свои невеселые думы, Авдотья слушала рассеянно. Временами она глядела на эту краснощекую щебетунью, любовалась ею, мысленно сравнивая свою ушедшую молодость с молодостью Лизы. Такой же живой, молодой и красивой была в свое время и она, Авдотья.

Лиза ушла на звонок барыни, оставив Авдотью одну, с ее думами. Но думать было некогда, и женщина начала работать. Руки ее быстро двигались в корыте, стопка выстиранного белья постепенно росла.

Чтобы передохнуть, Авдотья на минуту присела на стоявшую возле табуретку и погрузилась в раздумье.

Лиза всколыхнула в памяти давно прошедшие дни, когда неугомонная юность Авдотьи не поддавалась ни бедности, ни нужде, а сильные руки шутя справлялись с любой работой.

Авдотья вспомнила время, когда она также служила горничной у Броневских. Бывали и тогда трудные дни, случались обиды и унижения, но молодость превозмогала невзгоды.

Выйдя замуж за деповского кузнеца Петра Прибоева, Авдотья сама сделалась хозяйкой. Хорошо налаживалась их молодая жизнь.

Но счастье оказалось кратковременным. Через полтора года мужа взяли в солдаты. Вскоре после его отправки появился первенец Арко.

Авдотья особенно ярко вспомнила, как семь лет назад, здесь же, у этого корыта, «началось...».

В тот момент наблюдательный человек мог бы заметить, как глаза будущей матери зажглись каким-то одухотворенным светом, а предродовые пятна казались не такими коричневыми на побледневшем от испуга лице. Подобно большинству молодых матерей, она ошибалась в счете времени, внушая себе мысль, что еще рано, еще не скоро, не сейчас...  .

Произошло совпадение. Авдотья слышала, как Бронислав Францевич взволнованно говорил по телефону и, поспешно одевшись, куда-то вышел. Он быстро вернулся и вместе с ним пришла незнакомая пожилая женщина с маленьким саквояжем в руках. Вскоре из спальни послышались протяжные стоны, и Авдотья догадалась, что у барыни «началось».., «У меня еще не скоро», - задыхаясь от волнения и выпрямляясь у корыта, думала Авдотья. Но через полчаса, точно под влиянием стонов барыни, Авдотья сама почувствовала схватки... Они повторялись всё чаще. Авдотья закусила пересохшие губы и поняла, что неизбежный момент наступил и его ничто не может отсрочить.

Вымыв наскоро руки, она оделась и поспешила домой. Здесь беззаботно сидели за бутылкой пьяный отец и машинист  Хмель со своим кочегаром.  А схватки становились нестерпимыми, надо было ложиться. Испуганная женщина не решалась выпроводить из избы пьяную компанию и вышла во двор. Стоял холодный апрель. Обезумевшая от страха и боли женщина не знала, куда деться, и забрела в хлев. Новые приступы боли окончательно доканали женщину; с трудом принеся со двора охапку свежей соломы, она бросила ее в угол и упала на солому...

Распив водку, дед Брус вышел во двор проводить друзей и услышал пронзительный крик. Дед поспешно открыл дверь хлева и увидел распластанную на окровавленной соломе дочь; рядом с нею лежал новорожденный... Над ребенком стояла свинья с поднятой мордой и хрюкала. Старик мгновенно протрезвел. Он выгнал из хлева свинью, дрожащими руками достал из кармана солдатский складной нож, второпях стряхнул с него табак и хлебные крошки и деловито отрезал пуповину. Перетащив затем дочь и внука в избу, дед потрусил за повитухой.

Посиневший, замерзший в хлеве ребенок вскоре был обмыт, завернут в рваную теплую шаль и положен на печь. С высоты этой печи будущий Арко громким ревом известил окружающих о своем появлении на свет.

— Экой горлан! Такой выживет! — заключил дед и радостно ухмыльнулся, потирая жилистые кулаки.

«Ведь всякое видел Арко! И голод, и холод — всё было! А растет как сбитый, — думала Авдотья. — Трудно было тогда, ох, трудно! Пришлось взять няньку, ходить в Депо на поденщину, одной содержать семью».

В то время барыня Броневская предложила Авдотье место кормилицы для своего первенца, Стасика. Та охотно согласилась: тяжелая работа чистильщицы паровозов изнуряла, кроме того очень жаль было оставлять  на целые дни маленького Арку. Но молока для двоих не хватало, и Авдотья часто прикармливала своего сына через соску коровьим молоком.

По-разному росли и воспитывались сверстники, и в горячих молитвах солдатки перед «всемогущим богом» много было высказано жалоб на жестокость жизни, на людскую несправедливость, много было пролито слез...

...Отмыкав три бесконечно длинных года солдаткой, Авдотья дождалась, наконец, своего мужа. Хорошо  и ладно опять зажили тогда Прибоевы. Не нарадуется, бывало, отец на своего любимца Арку! Затем — вторая беременность, рождение Нины.

И вдруг новое горе — русско-японская война. Опять потянулись тяжелые трудовые дни деповской чистильщицы паровозов вперемежку с унизительными услугами барыне Броневской.

...Очнувшись от воспоминаний, Авдотья вернулась к действительности, стала нагонять упущенное время. Ее руки быстро задвигались по корыту, точно в погоне за неуловимыми мыльными пузырями.

К вечеру, когда работа была закончена, барыня позвала к себе Авдотью.

Усталая женщина умылась холодной водой, сияла мокрый передник и пошла в столовую.

— Здравствуй, Дуняша! Наверное, устала, моя милая? — ласково, но холодно проговорила Броневская. |

Этот холодно-ласковый тон барыни и привлекал и всегда держал на расстоянии ее подчиненных.

— Здравствуйте, Марина Казимировна! — поклонилась Авдотья. — Нужда ведь нашу усталость не признает. Жить надо, пить-есть тоже хочется, стало быть, нужно добывать кусок хлеба.

— Правильно, моя дорогая, правильно, — сладко цедила сквозь пухлые губы Марина Казимировна. — Знаю, что и неприятно и грешно в праздник работать, но без работы кто же поможет бедной женщине? Под лежачий камень и вода не течет, как говорит пословица.

—           Воровать либо обманывать кого-нибудь — грешнее, я думаю. А за работу из-за нужды бог простит!

—           Правильно. Совершенно верно. Ну как, Дуняша, всё сделала? - деловито спросила Марина Казимировна.

—           Всё перестирала, выпарила, переполоскала и подсинила. Осталось только высушить да отутюжить.

—           Очень хорошо. Я знаю твое старание, за это и ценю тебя всегда. Нынешний народ бесстыжий. Эти незнакомые прачки такие хамки — на удивление. Только и стараются побольше получить. Не простирают, жавелем сожгут, только вещи портят. Проголодалась? Садись скорее, покушай. Лиза, накрой! — приказала Броневская.

—           Спасибо за доброту вашу, Марина Казимировна, — сказала Авдотья, рассматривая красные, простиранные до ссадин пальцы.

—           Давно уже я не видела тебя, Дуняша. Как ты живешь теперь без мужа? — вяло спросила барыня и посмотрела на свои розовые лакированные ноготки.

—           Кой-как перебиваюсь. Известно, несладко приходится, Марина Казимировна, — тяжело вздохнув и невесело улыбаясь, ответила солдатка.

—           Как дети? Живут, растут, здоровы?

—           Наши ребята крепкие, им ничего не делается. Только без присмотра растут. Я целые дни на работе и вижу их только по вечерам. Не знаю, что из них получится.

—           А муж пишет?

—           Вчера письмо получили. Домой обещается. Когда  это будет — даже не верится.

—           Как быстро летит время! А? — мечтательно произнесла Броневская. — Кажется, совсем недавно мы с тобой беременными ходили! Помнишь, как талии с тобой мерили, сравнивали, смеялись... А теперь, смотри, уже дети подрастают. Мы решили осенью Стасика в школу направить. А там, через два годика и Вандочке придет пора.

—           И мои ведь такие же. Не знаю, удастся ли справить одежонку и обувь моему оборвышу. Тоже хотелось  бы в школу отдать.

—           Бог не без милости, как-нибудь устроится, — утешала Броневская, лениво листая ярко иллюстрированный французский журнал мод.

Давно знакомая обстановка столовой как-то по-новому подействовала на Авдотью. Эти громадные персидские ковры на полу, дорогая бронзовая люстра, сияющая под потолком хрустальными призмами, большой буфет красного дерева с зеркальными стеклами, кресла, бархатные гардины и, наконец, сама Марина Казимировна, восседающая на красном бархатном диване, — всё подчеркивало непоколебимость порядка, солидности и довольства в этом доме.

Невольно резким контрастом встала перед глазами Авдотьи старая и тесная избенка, трехногая деревянная кровать, покосившийся стол, некрашеная скамья, оборвыши-дети, постоянно пьяный и буйствующий отец и нужда — цепкая и жестокая.

Поблагодарив барыню за обед, Авдотья собралась уходить. Лиза бесшумно сновала по комнатам, наводя порядок. Барыня, устало зевнув, поднялась с дивана и пошла отдыхать.

 


  • 0

#2 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 466 сообщений

Отправлено 07 Декабрь 2018 - 21:32

Глава вторая

Суровая уральская зима держалась долго и только с апреля начала сдавать.

Пригрело солнце, и крыши украсились гирляндами блестящих сосулек, Высокие сугробы сразу осели, потемнели и, казалось, таяли на глазах. Весна выдалась дружная, веселая, с большим половодьем; к пасхе грязные, улицы Тагила подсохли, появились тропинки.

После нескольких поездок у Хмеля выдался трехсуточный отдых, и он решил отправиться с друзьями на рыбалку, Незатейливые снаряды — бредень, сак, крючки, удочки — хранились с прошлых лет, и этим сборы значительно облегчались.

Была суббота Фоминой недели, работа закончилась раньше обычного, Друзья Хмеля вымылись в бане, напились чаю и стали собираться у избенки Прибоевых.

Первым явился сам Хмель, тщательно выбритый, в белой украинской рубашке «с петухами».

—           Ну, рыболовы, готовы? — крикнул он своим мягким баском, постучав в окошко Прибоевых.

—           Готовы, дядя Хмель! Выходим, Петрович, выходим!— ответили одновременно звонкий голосок внука и хриплый бас деда.

Через минуту дед и внук вышли на улицу с корзинками и удочками в руках.

—           Собираетесь? — спросил кто-то из окошка дома, стоящего напротив,

—           Уже собрались. А ты чего не выходишь, Троха? I

 

—           Я тоже готов, да супружница задерживает — не нацелуется никак.

Вскоре из ворот вышел сосед Прибоевых Троха Мосягин, прокатчик Тагильского завода. Сварливая «супружница» должно быть за что-то ругала Троху: он плюнул в ее сторону и, не оглядываясь, направился через улицу к избенке Прибоевых.

Троха сел на завалинку рядом с Хмелем и закурил. Это был сухощавый, приземистый мужчина лет тридцати, с приятным осмысленным лицом, опушенным русой бородкой, большой любитель книг и учености.

—           Где же остальные? — спросил Троха.

—           Тоже, наверное, с женами не нацелуются, — усмехнулся Хмель.

Наконец, появились трое остальных друзей. Впереди по тропинке тяжело вышагивал деповский глухарь, котельщик Касьян, человек лет пятидесяти, с безбородым лицом, в порах и морщинах которого навечно врезались железная окалина и угольная пыль. Старый котельщик был тяжел и угловат, что называется «неважно скроен, да ладно сшит», ростом пониже деда, но так же широкоплеч, мускулист, с большими мозолистыми руками, которые не боялись никакой работы и помогали в разговорах плохо ворочавшемуся языку.

За Касьяном следовал деповский слесарь Макар Пихтин, молодой мужчина, стройный, высокого роста, с умными строгими глазами.

Позади всех семенил на кривых ножках кочегар Хмеля Деньгин, которого попросту звали Денежкой, человек неопределенного возраста, с длинными руками и шарообразной головой, на которой выделялись лишь большие прозрачные уши. На плоском черномазом лице Денежки еле виднелся маленький носик-пуговка с широкими раздувающимися ноздрями, под ним — толстогубый широкий рот; лишенные ресниц и бровей глаза Денежки по временам почти совершенно исчезали в складках кожи,

Его глуповатая комическая физиономия у всех вызывала улыбку.

—           Как задание, громобой? — обратился Хмель к своему кочегару.

—           Ни пузырей, ни пены, Ефим Петрович, — виновато и быстро ответил Денежка.

—           Почему?

—           Везде заперто. Опоздал я, понимаешь...

—           Ты только чужое пить не запаздываешь.

—           Везде, понимаешь, обегал — ни пузырей, ни пены истинный христос!

—           Ладно, черт с тобой, не оправдывайся.

—           Так, значит, рыба посуху? — с тревогой спросил Троха.

—           Есть у меня кой-что, да боюсь, маловато... Впрочем, поздно уж об этом говорить.

Рыбаки тронулись в путь. Арко замыкал шествие, стараясь не отставать от старших. Концы длинных удилищ все время задевали о дорогу, мешали идти. То и дело останавливаясь, мальчик подхватывал удилища и вприпрыжку нагонял старших.

Стоял погожий весенний вечер. Прошедшие дожди обмыли плесень, и обновленная земля пробуждалась к жизни. Молодая травка только начала пробиваться, зато озимь лежала на полях ярко-зеленым бархатом. Небольшие березки на межах покрывались первой зеленью. Торопливые жаворонки кувыркались в золотых лучах заходящего солнца и беспрерывно пели хвалебные гимны весне. В переполненных водою канавах и лужах квакали веселые лягушки...

Предстоящий отдых в лесу у реки и рыбная ловля радовали друзей; все были веселы, шутили, смеялись, громко разговаривали.

Но вот соборный колокол зазвонил ко всенощной, и рыбаки замолчали, прислушиваясь к густым и низким звукам. Молчание нарушил Макар Пихтин. Он бросил докуренную папироску и тихо, вполголоса пропел:

«Вечерний звон, вечерний звон,

Как много дум наводит он...»

—           Хорошая песня! Ты почему замолчал? — сказал Хмель, шагая впереди.

—           Колокол поет лучше моего.

—           А действительно: как много дум наводит он,— проговорил опять Хмель. — Вот живешь, коптишь небо, как говорится, — борешься, чего-то добиваешься, а придет смерть и - крышка. И ничего от тебя не останется. Разве не обидно? А вот слепой человек хоть хорошей песней оставил о себе память.

—           Кто такой? — спросил Лихтин.

—           Слепой поэт Иван Козлов, сочинитель «Вечернего звона». Из всей нашей христианской религии мне больше всего нравится хорошее пение да колокольный звон, — продолжал Хмель.— Подобрать бы колокола по тону так, чтобы можно было играть, как на гармонике, любую песню. Разжигают же некоторые паразиты самовары ассигнациями. Почему не додумаются, чтобы этакой звонкой музыкой развеселить народ целого города? Будь я паразитом, обязательно построил бы такую музыку из колоколов или паровых свистков. Можно это, Макар Иванович?

—           Конечно, можно. Сделайся паразитом и построй.

—           Было бы интересно завести этакую музыку на весь Тагил... Спой, Макар Иванович, еще что-нибудь,— попросил Хмель своего приятеля.

—           Нот не имею, — усмехнулся Пихтин.

—           Троха, изобрази что-нибудь ты своим свистом. Ты и без нот можешь, — обратился Хмель к Мосягину.

—           Могу, — охотно согласился тот и начал насвистывать веселую песенку.

Входили в густую березовую рощу; звон колокола доносился слабее. Лучи заходящего солнца освещали только вершины деревьев. Скоро тропинка потянулась по склону, березняк поредел, и рыбаки вышли на берег реки, подковой огибающей рощу. На берегу, под старой березой, стояла темная лесная избушка.

—           Вот наше становище. Располагайтесь без стеснения и будьте как дома, — объявил Хмель, снимая с плеч ношу, и тотчас же распорядился, кому чем заняться.

Разложив свои вещи, дед Брус с Касьяном вооружились саком и первые пошли к берегу. Следом за ними направились с бреднем Хмель, Пихтин и Троха. Денежке с Аркой было поручено заготовить дровишек, бересты и хвороста, чтобы хватило на всё время рыбалки.

Разбрасывая крупные искры, заполыхал веселый костер. Потом задымил камелек в избушке, и Денежка заявил Арке, что место обкурено и готово для ночевки.

На землю спускались тихие весенние сумерки. Из-за крупных кондовых сосен, обступивших противоположный берег реки, выползал красный диск луны; он быстро поднимался вверх, бледнея и уменьшаясь. С противоположного берега доносился лай собаки, перебиваемый криком мужских голосов. Сосновый бор отвечал громким эхом и этим голосам и собачьему лаю.

Арко немного устал но, несмотря на это, радовался.  Еще бы! На рыбалке со взрослыми, да еще с ночевкой он  был впервые. То-то позавидовал бы Стасик — сын на.чальника, если бы он, Арко, рассказал обо всем тому неженке! Разве дядя Хмель взял бы с собою на рыбалку  Стасика? Или на паровоз в поездку? Ни за какие коврижки! Дядя Хмель начальников да богатеев — ого как  не любит.

Размышления маленького рыбака прервал Денежка. Он притащил к избушке большую сухую жердь и с треском бросил ее на землю.

—           Фу-ф! Кажется, хватит. Айда к рыбакам, Арко. Они уже, наверно, что-нибудь наловили.

Вприпрыжку они побежали по тропинке к берегу, откуда доносился разговор Хмеля и Трохи.

Тяжелая черная барка, груженная дровами, медленно плыла по течению. Молодые женщины и девушки тихо пели, мерно взмахивая веслами. Луна уже поднялась выше деревьев и успела бросить на гладь реки серебряную дорожку,

—           Дядя Хмель, поймали что-нибудь? — нетерпеливо, на бегу спрашивал Арко.

—           Есть малость... — ответил Хмель, с трудом, по пояс в воде переступая по неровному дну реки. — Сейчас выберем из бредня, что попадется, и вам в котелок. Потом заберите у Касьяна и живо сочиняйте уху. Макар Иваныч! Держи палку прямее, чтобы бредень по дну шел, иначе вся рыба низом проскочит, — натужно кряхтел Хмель.

—           Дно каменистое, ноги колет,— тихо сказал Пихтин.

Когда они вытянули бредень, в его ячейках оказалось три окунишка и щуренок.

—           Упустили рыбу, — ворчал Хмель, выбирая улов.

—           Возьми меня в помощники, Петрович, - предложил подошедший Денежка.

—           Раздевайся, громобой. А ты, Макар Иванович, иди- ка уху варить да Арку возьми в помощь, — распорядился Хмель.

—           Дядя Хмель, а мне тоже рыбу ловить охота! — взмолился Арко.

—           Завтра на удочку ловить будешь, сегодня уже поздно, — заметил Хмель.

—           Куда тебе, такому карандашу! Утонешь на грех,— добавил Денежка, раздеваясь и готовясь заходить в воду.

—           Тю-ю! Карандаши-то лучше твоего плавают, — задорно похвалился Арко.

Пихтин жгутом скручивал свои мокрые брюки, выжимая воду.

—           Подожди, Аркаша. Только вот соединенные штаты выжму, и пойдем мы с тобой на стан. Раз не годимся в рыболовы, превратимся в поваров.

—           Ну, Петрович, лезем дальше на глубину, чтобы щурят захватить! — говорил Денежка, заходя в воду и шлепая босыми ногами.

—           Что ты шлепаешь, как бегемот! Разгонишь всю рыбу! — ворчал Хмель, осторожно шагая в воде.

—           Вот уж здесь ты меня, понимаешь, не учи; это тебе не на паровозе; здесь я сам, понимаешь, кой-кого поучить могу, — огрызнулся Денежка.

Сажен на двести выше, под нависшим кустом черемухи, стоял Касьян, осторожно погружая сак в воду. Он с силой прижимал саковище, подводил осторожно сетку к берегу, а затем, словно большую ложку, поднимал сак на воздух. В сетке сака билась мелкая рыбешка, блестя при лунном свете точно серебряная.

—           Есть малая толика, — с удовлетворением заявлял Касьян, опуская сак на землю. Дед Брус выбирал из сетки бьющуюся рыбешку, крепко поругивая колючих ершей.

—           У вас, дедушка, много наловлено? — осведомился Арко, подходя к деду.

—           Есть кой-что; на уху хватит, пожалуй. Смотри, вот.

Дед Брус опустил большую костлявую руку в железный котелок и извлек пригоршню живой, извивающейся, мелкой рыбешки.

Арко выловил рыбу из котелка, переложил в корзину.

Старики выкурили по цигарке и снова принялись за работу.

—           А ну-ка, закинем еще разок на наше стариковское счастье! — проскрипел Касьян, осторожно погружая сак в темную воду.

Придя к избушке, Пихтин с Аркой подбросили хвороста в потухающий костер и принялись чистить рыбу.

—           Дядя Макар, а рыбе больно, когда ее чистят? — заинтересовался Арко, наблюдая за работой Пихтина.

—           Конечно. Но я порю, главным образом, ершей да щук. А этих жалеть нечего. Они в рыбьем народе самая подлая тварь. Щука, она жадная - живьем глотает, вроде как наши живодеры: Уткины, Колодкины, Железкины. Ну, а ерш, этот вроде урядника — полицейский крюк, всё уколоть норовит, — вразумительно пояснял Пихтин, продолжая свое дело.

Арко слушал, расспрашивал, брал рыбьи пузыри и щелкал ими, как из пистолета.

—           Вот и готово! Вешаем сейчас котел на огонь, пусть  кипит. А я пойду рыбешку помою.

Пихтин закурил, взял ведерко с рыбой и отправился к берегу.

Мальчик старался помогать во всем. Он подкладывал в огонь сухой хворост, следил за огнем камелька в избушке. Когда Пихтин вернулся с вымытой рыбой, котел уже начинал кипеть.

—           Вот хорошо. Ай да молодец, Арко! — одобрил он действия своего помощника. С мастерством настоящего повара Пихтин начистил лук, мелко нарезал его на клочке газеты, наломал лавровых листьев, приготовил соли, перца и все это бросил в котел. Сварив уху, забелил ее сметаной, попробовал.

—           Не уха, а объедение, Аркадий!

—           Что, шибко вкусная, как у богатых?

—           Вкуснее не бывает. Надо звать рыбарей!— Пихтин сложил ладони наподобие рупора и стал звать приятелей.

Мокрые, усталые рыболовы скоро собрались к избушке. Празднично-весело запылал костер, и дружной семьей все расселись вокруг котла.

—           Ну, братья-разбойники, по единой пропустим! — объявил Хмель товарищам. — Давай-ка, полководец, налей всем поровну!

Появились разные чашки, кружки, стаканы и, умудренный опытом, старый гвардеец начал разливать водку.

—           При такой ухе, Петрович, и по единой? — несмело спросил дед.

—           Больше нельзя, полководец. Завтра поднимаемся с зарей. На восходе хорошо рыба ловится. А если сегодня переложишь — завтра голова трещать будет. Нельзя! — возразил Хмель

Вкусная уха и стопка водки подбодрили озябших людей.

Костер продолжал ярко гореть, стреляя искрами; густой дым высоко поднимался к звездному небу. Ярко светила луна, серебром блестела вода в реке, сонные березы бросали длинные волшебные тени.

Рыбаки долго сидели вокруг костра, очарованные величием и красотой природы.

Сложив трубочкой губы, Троха негромко свистел, утверждая, что подражает соловью. Пихтин пробовал подпевать, но получилось плохо.

—           Эх, жаль, нет гармошки! Люблю я, братцы, гармошку! — признался Хмель.

—           Ничего, как-нибудь в другой раз мы пригласим твоего помощника с гармонией. А сейчас заменим ее вот чем.

Пихтин достал из кармана расческу, обернул ее листиком папиросной бумаги, приложил ко рту и начал подыгрывать Трохе. После протяжной «Вниз по матушке, по Волге» сыграли «Выйду ль я на реченьку», какой-то марш и закончили весело-игривой песенкой «Светит месяц».

Стояла торжественная ночная тишина, как будто сама природа прислушивалась к этой неприхотливой музыке.

—           А ведь хорошо отхватывают, шельмецы! — первый одобрил дед Брус, когда Пихтин объявил антракт, обтирая рукавом расческу.

Должно быть музыка всколыхнула душу гвардейца, вызвала воспоминания молодости, сожаление о незаметно пролетевшей жизни.

—           Эх, бывало, на параде, на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге! Идем-печатаем церемониальным маршем — искры из-под каблуков, земля вздрагивает! А оркестры! Труб триста ревом-ревут!

—           Не пора ли на боковую? Рассвет не за горами, — прервал Хмель воспоминания деда, и первый направился в избушку. За ним пошли остальные и, не раздеваясь, укладывались рядом на широких нарах.

—           Все-таки хороша наша русская природа, а главное лес, река, луга, — сказал Пихтин, входя в избушку последним.

Скоро все расположились на нарах и захрапели, только Пихтин да Хмель продолжали сидеть у потрескивающего камелька и курили.

—           Приглядываюсь  я к тебе, Макар Иваныч, и не пойму, кто ты такой есть?—тихо проговорил Хмель после длительного молчания,

Пихтин удивленно посмотрел на Хмеля и с улыбкой ответил:

—           Слесарь-универсал, в паровозном депо работаю. Как будто встречались.

—           Встречались-то встречались, это верно, — подтвердил Хмель, пожав плечами.

Они долго сидели молча, будто вспоминая что-то...

Пихтин смотрел умными, немигающими глазами на маленький язычок огня, а Хмель сопел трубкой и поглядывал искоса на товарища, ожидая, что он еще что-нибудь скажет. Пихтин бросил давно потухшую папироску, зевнул, потянулся и тихо произнес:

—           Все уснули, пора и нам...

—           Пора, — согласился Хмель, подкладывая дров камелек, и оба улеглись на нары.

Утром, чуть заалела заря, Хмель проснулся и разбудил товарищей.

—           А ну-ка, рыбаки, поднимайтесь! Уже земля нашим краем к солнцу повернулась. Скоро и оно выглянет, благодатное.

Он раскрыл дверцу избушки, впустив прохладную струю свежего воздуха.

—           Вот напустил холода. Хотя бы дал обуться в тепле, — пищал Денежка, согнувшись на нарах.

—           Тепло! В этакое тепло хоть топор втыкай. Вставайте скорее, поторапливайтесь! — говорил Хмель, уже выйдя из избушки.— Эх, и погода! День будет золотой!

—           Парнишку не будить? Как думаешь, Петрович? - спросил дед,

—           Почему не будить? Жизнь его встречать с пирогами не будет. Пусть привыкает ко всему. Да и обидится он, как настоящий мужчина. Поднимай.

На противоположном берегу, между стволами деревьев, уже блестело восходящее солнце. Шелестели березы, в их кудрявых вершинах громко пели птицы. На розовеюшей глади реки плескалась рыба, оставляя разбегающиеся кольца.

Арко устроился с удочкой между Пихтиным и старым рыбаком Касьяном. Пихтин удобно расположился на большом камне, а Касьян — на корнях березы, склонившейся над водой.

Пихтин скоро выдернул большого серебристого чебака, затем поймал окуня Касьян. Мальчик нетерпеливо смотрел на свой поплавок, который стоял неподвижно, точно вмерз в воду. Поплавок у Касьяна заколебался снова и решительно нырнул вниз. Старик потянул удилище, леска натянулась как струна и вдруг ослабла.

—           Крючок откусила, проклятая! — догадался Касьян и с досады плюнул в воду.

—           А у меня совсем не клюет, — жаловался Арко.

В это время Пихтин вытянул окуня.

—           Хотя бы маленького пескаря изловить, — мечтал Арко, завистливо глядя на успехи Пихтина.

—           Крючок посмотри, — советовал Касьян. Он привязал к своей леске запасный крючок, насадил червяка, воткнул удилище между корнями березы и подошел к мальчику.

—           Так и есть. Съела! — осмотрев удочку, заключил Касьян. — Поплавок у тебя насажен неверно. Он плавает сверху, а крючок — на дне. Рыба жрет червяка, крючок шевелится, а леска и поплавок хоть бы что. Надо крючок маленько подвесить. Вот так: видишь. Дай-ко свежего червяка.

Арко закинул удочку и трепетно ждал клева. Не прошло и минуты, как поплавок игриво закивал своим носиком и нырнул в воду.

—           Тащи! Тащи! — крикнул Касьян, наблюдавший за маленьким рыбаком.

Не веря своему счастью, Арко потянул леску и увидел, как над водою замелькала большая рыба, Путаясь в сухой прошлогодней траве, мальчик обеими руками схватил добычу, снял с крючка и с гордостью положил ее в общий котел.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом и сильно припекало.

Из Тагила доносился колокольный звон. Должно быть, закончилась обедня.

Голодные, но довольные хорошим уловом, рыбаки собрались у избушки и начали готовить обед.

Одни рубили дрова, разводили костер, другие чистили и мыли рыбу, бегали за водой, и скоро большой семейный котел ухи был готов.

Вкусный и сытный обед, свежий воздух, нежно-зелёная молодая трава, лес, наполненный щебетанием птиц, - все это, после душных цехов и грохота машин, настроило рыбаков на веселый, праздничный лад.

—           В разных концах России бывал я, братцы, а лучше нашего Урала не видывал. Бывал в Крыму, на Кавказе, жил в Малороссии, проезжал по Дальнему Востоку и ничего особенного, кроме моря, не нашел, — воодушевленно говорил Хмель.— Вот зима у нас на Урале серьезная, крутая и шуток не любит. Уж если она, карга, пожаловала, так встречай ее соответственно. Приготовь шубу, пимы, меховые рукавицы и шапку с наушниками, чтоб,  всё это было в настоящем виде. И тогда морозы, сугробы, метели, бураны — всё трын-трава. Но зато уж лета братцы! Поглядишь вокруг — сердце замирает. Уж трава, так это трава, по пояс, и мягкая, точно шелк. Если речка, то не вода в ней, а холодный хрусталь по разноцветным галькам переливается. А лес! Макар Иванович, где есть такие леса, как наши? Зайдешь в этакую гущу -  сплошная стена. Кругом тебя столетние великаны-сосны, кедры и, кажется, небо вершинами подпирают. А какие волшебные клады в уральских горах! Да, что говорить!  Давайте-ка, выпьем. Полководец, наполни! — приказал Хмель, поглаживая черные украинские усы.

Выпили все, за исключением Пихтина.

—           Я воздержусь, друзья. Не идет у меня выпивка,— пояснил Пихтин. Сидя в стороне, он вырезывал из прутика свисток для Арки. — Вот сейчас он засвистит у нас, как отцовская флейта.

—           У него не флейта, а валторна, — поправил Арко.

—           Все равно — труба. Вот, видишь, довел! — Пихтив пронзительно просвистел и вручил сияющему Арке свое изделие. Закурив папироску, он молча слушал своих товарищей, пуская редкие клубочки дыма. На его лице часто появлялась улыбка, но улыбался он как-то странно,  одними губами. Его глаза никогда не улыбались, разделенные двумя вертикальными складочками над переносьем, они всегда смотрели строго, немного печально.

—           Слушай ты, отшельник, спой нам что-нибудь,—обратился Хмель к Пихтину, когда вся компания уже подвыпила и повеселела.

—           Это можно, — охотно согласился Пихтин.— Что бы вам такое спеть?

—           Что угодно, — сказал Хмель.

Пихтин кашлянул и запел:

«Есть на Волге утес, диким мохом порос

От вершины до самого края...»

—           Так пойдет? — спросил он своих слушателей.

—           Пойдет, обязательно пойдет!

—           Просим!

—           Дай на все завязки, Макар Иваныч...

Пихтин улыбнулся и запел песню сначала. Все смолкли.

У Пихтина был приятный тенор, волнующий и проникающим в душу. Сначала он пел тихо, вполголоса, затем воодушевился, расправил плечи, закинул голову и запел полной грудью.

Звуки лились в глубину рощи, путались в вершинах  берез, скользили по глади реки, и эхо возвращало их обратно от высоких сосен противоположного берега. Слушатели вместе с песней унеслись в иные края, к тому недоступному утесу, где находился великий бунтарь и народный любимец Степан Разин. Вот перед взором Степана плещутся холодные волны реки, подхватывают дерзкие мысли атамана и несут их далеко-далеко, по всей стране, призывая к борьбе обиженных и угнетенных. А когда певец поведал о том, как угрюмый утес хранит Степановы мысли и расскажет их лишь отважному смельчаку, достигшему его неприступной вершины, — слушатели не выдержали и с криками одобрения бросились к Пихтину, Троха Мосягин первый схватил его в объятия и трижды поцеловал в губы.

Удивленный Пихтин, казалось, забыл о пении; он стоял неподвижно и ерошил свои тёмно-русые волосы, а его обычно строгие глаза светились добротой и лаской. Не утерпел и скупой на похвалы Хмель. Он схватил руку товарища, крепко жал и тряс ее, долго не выпуская из своей.

—           Молодчина! Уважил! Вот как уважил!

—           Публика довольна артистом, артист — публикой.  Всё очень хорошо! — рассмеялся Пихтин и сделал шутливо-приветственный жест «публике». Пить он отказался, закурил папироску и сел на прежнее место под березой.

Остальные продолжали угощаться. Старый гвардеец добросовестно исполнял обязанности виночерпия, подносил друзьям, не забывал и себя. Потом дед Брус схватился с Касьяном бороться. Они долго кружились около костра, кряхтели, мычали, наконец, дед ловко уронил Касьяна и сам упал на него.

—           Я тебе говорю — слабоват ты против меня, — убеждал дед.

—           Силен, старый хрен, силен, — обиженно признался Касьян.

Подняться с земли им не удалось, они так и уснули в обнимку там, где свалились.

Хмель сходил на речку, окунул голову в воду и лег прохладную избушку.

Остальные уже храпели, расположившись вокруг потухшего костра.

Не спали лишь двое: Пихтин и Арко. Пихтин лежал на траве и смотрел в голубое весеннее небо,

—           Дядя Макар, они почему все пьяные? — спросил Арко, который наблюдал за ходом попойки и удивлялся как быстро все опьянели.

—           Потому что много водки выпили.

—           А для чего они так, дядя Макар?

—           Вырастешь большой — узнаешь.

—           Ты вырос и знаешь,— расскажи мне.

—           Мал ты, Арко, и ничего не поймешь. Подрасти сначала.—Пихтин поднялся с земли, потянулся и добавил: - Я, Арко, поброжу по берегу, а ты прибери тут всё, да охраняй их пока.

Он взглянул на пьяных товарищей и пошел, тихо напевая:

«О, поле, поле, кто тебя усеял...»

 


  • 0

#3 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 466 сообщений

Отправлено Сегодня, 11:01

Глава третья

Эх, как хочется Арке скатиться с горки на подкованных санках, да так, чтобы в ушах свистело, пробежать по сугробам на лыжах, перекувырнуться в снежной пыли, промчаться по льду на блестящих коньках. Но все эти зимние радости ему недоступны. На отцовском пиджаке «квартирантов больше, чем хозяев» — сплошные заплати и дыры; старые валенки разевают рты и жадно глотают снег на ходу; варежек вовсе нет, а хорошие коньки  и лыжи видятся только во сне...

Зима, морозы и ветхая одежонка держали Арку в тесной избе, в обществе сероглазой сестренки и сурового постоянно пьяного деда. Поэтому целыми днями и долгими вечерами, под вой метели и треск мороза Арко что-нибудь мастерил. Он без устали пилил, стругал и сверлил, плавил в печке свинец, отливал разные колесики, рычажки, цилиндрики, шестеренки. Чаще всего он строил уродливые, кособокие паровозы, вагоны, дрезины, водокачки и даже сооружал целые депо.

Мать постоянно ругала его за мусор и стружки, под сердитую руку награждала затрещинами; строгий дед порол солдатским ремнем за поломанные шилья, затупленные ножи.

Только Хмель поощрял маленького строителя. Рассматривая нехитрые сооружения мальчугана, его изрезанные, исцарапанные пальцы, машинист хмурился и ворчал:

—           Зря вы его притесняете, вовсе ни к чему эта строгость. Мастеровой парень растет — золотые руки. Помяните мое слово.

А на следующий день он приносил Арке ножи, стамески, напильники, слитки баббита.

—           Не унывай, Арко, строй во-всю, что вздумается! Всё пригодится. России строители нужны! А что потребуется — говори, принесу.

И мальчик строил, невзирая на множество препятствий.

Но уходила, наконец, длинная уральская зима, наступала весна.

Весна приносила Арке полную свободу и много радости. Лишь только по-настоящему пригреет солнце и начнет таять снег, как на проталинах и грязных тропинках появляется Арко с друзьями.

Весна манит малышей в поля, зовет к журчащей речке, в темнеющий на горах лес. И от проталины к проталине, подобно стайке хлопотливых воробьев, со смехом и веселыми криками перебегает шумная ватага.

От холодной земли и тающего снега босые ноги зябнут и краснеют, точно гусиные лапы, но это нисколько не омрачает весеннего праздника. Весело журчат быстрые ручейки; по их мутной воде плывут корабли, пароходы, лодки, баржи, а за ними шлепают по грязи босоногие корабельщики.

Арко просыпался одновременно с матерью, вместе с нею завтракал, провожал ее на работу, а сам отправлялся к своему дружку Леньке Канавину. С Ленькой они решали, куда пойти, как играть, чем заниматься. Чаще всего шли в депо, посмотреть паровозы, узнать, куда они отправляются, встретить и проводить пассажирские поезда с высокими зелеными паровозами.

Примыкающие по дороге друзья—дети железнодорожников горячо обсуждают всякие новости и гурьбой идут за своим вожаком.

Так осматриваются депо, горячие и холодные паровозы, водокачка, поворотный круг, на котором так ловко поворачиваются тяжелые локомотивы, угольный склад, где с грохотом насыпают в тендеры уголь, всегда многолюдный и шумный вокзал.

—           А куда же теперь? — спрашивает кто-нибудь ребят.

—           Пошли к семафору, красные стекла бить. Интересно на солнышко глядеть через них, — предлагает Арко, вся орава, осторожно минуя будку стрелочника, идет в наступление на обреченный семафор.

Боевые качества вожака доказываются сразу: первый же камень, брошенный Аркой, разбивает очко семафора, и кровяные брызги стекла летят к ногам победителя.

Осколки подобраны, небо и солнце рассмотрены, ребята отправляются на реку. Они с разбега бросаются в воду, часто не раздеваясь, плавают, ныряют, кувыркаются. Визг, крики, веселый хохот стоят над рекой. Здесь начинается состязание на быстроту плавания, на дальность ныряния, на доставание дна в глубоких местах. Это тянется целыми часами, пока зубы не начнут отбивах дробь, а посиневшие губы еле выговаривают:

—           Я, кажись, накупался... что-то немного холодно стало...

Арко с Ленькой — победители во всем. Вылезая воды последними, они дрожат, но хвастливо заявляют:

—           Тю, а нам хоть бы что! Мы целый день прокупаемся и нам всё будет жарко.

Лежа на песке, ребята смотрят в синеву неба, ведут свои разговоры.          

—           А небо глубокое. Раз в сто глубже нашей речки, - говорит один.

—           Ска-за-а-ал, — презрительно замечает другой. - В речке дно неровное, в каменьях, а небо вишь какое - из бархата, как шапка у попа. Края-то, эвон, за Лисьей горой и за Высокой, у Железного рудника загибаются.

—           Вот нырнуть бы в такую глубину!.. До самого coлнышка! A?              

—           Попробуй! Расшибешь башку об звезду или еще обо что-нибудь, как я в прошлый раз о камень, - говорит Арко, потрогав еще не сошедшую со лба шишку, — Ребя, а ведь у семафора очки разбивать нельзя,— добавляет он шепотом, после небольшой паузы. — Они без очков-то не видят, кого пускать, а кого задерживать у станции, от этого может крушенье сделаться. Давайте обратно все стекла.

Он собирает стеклянные осколки и бросает их в воду, на глубокое дно реки.

—           Больше стекла у семафоров не разбивать. А об этом разе — никому. Молчок! Ежели кто разболтает, жандармы нас враз заграбастают. Поняли?

—           Ну, а куда теперь?

—           Есть что-то охота. Надо домой сбегать, — заявляет несколько голосов враз. Арко испытующе смотрит на своих друзей. Ребята расходятся по домам обедать; он остается один. Куда же пойти ему? Домой? Но дома сердитый дед да сестренка и к тому же хлеба оставалась небольшая краюшка только для Нинки.

И Арко направляется в депо.

 

Чистенький, гладко причесанный и опрятно одетый Стасик Броневский стоял в палисаднике, под окнами своей квартиры. Ему очень хотелось скинуть этот противный темносиний костюмчик, лаковые туфли, чулки и пробежать по земле босыми ногами. Соблазн тем более велик, что от Депо к квартире Броневских идет авдотьин Арко.

—           Ты почему сидишь тут, как чиж в клетке? — спрашивает подошедший Арко. Слова его переполняют чашу горечи Стасика.

—           Потому что не разрешают уходить. А ты куда ходил?— с завистью спрашивает Стасик.

—           Везде хожу, где вздумаю, по всей земле. Сейчас  из депо. Паровоз дяди Хмеля чистил, да мама прогнала  меня. Рубаху мазутой вывозил — видишь?

—           А куда теперь пойдешь?

—           Хоть куда, куда хочу. Пойду на реку, там новый мост строят — интересно. Пойдем.

—           Меня, наверное, не отпустят с тобой, — с сожалением говорит Стасик.

—           Не отпустят, не надо — один пойду. Для чего ты туфли напялил в этакую жару? Разве не жарко?

—           Конечно, жарко.

—           А почему не скинешь?

Стасик оглянулся на окна квартиры, сел на ступеньку крыльца и снял туфли.

—           Сбрось и чулки — зря мешают, — советует Арко. Стасик поспешно сдернул чулки и с удовольствием ступил на теплую, нагретую солнцем землю.

—           Так пойдешь со мной на реку, новый мост глядеть?

—           Подожди, я попрошу разрешения у мамочки...

В этот момент в дверях появилась Марина Кеземировна.

— Стась, кто тебе разрешил снимать обувь и босыми ногами становиться на влажную землю! — с испугов изумлением воскликнула она.

- Он звал меня по улице бегать, — смущенно прошептал Стасик.

—    Кто это «он»? — спросила строго Марина Kaзимировна.

—    Вот — я, — ответил Арко независимо. Марина Казимировна повернула голову и увидела оборванного грязного мальчишку, стоявшего у палисадника.

—    Чей это мальчик? Откуда такой? — спросила  она сына.

—    Арко авдотьин. Ведь вы его знаете, — пояснил Стасик и, заметив недовольство матери, стал нехотя надевать свои лаковые туфли.

Марина Казимировна подошла вплотную к палисаднику и строго спросила Арку:

—    Тебе что нужно? Ты куда Стасика зовешь?

—    Ничего не нужно. Звал на реку, новый мост смотреть. Не пойдет — не жалко, один пойду.

Ответ был четкий, без признаков смущения, что крайне удивило строгую барыню. Она критически рассматривала крепкую фигурку пришельца, его широкий выпуклый лоб и спокойный взгляд серых глаз.

Сравнивая этого мальчика со своим сыном, она пришла к неприятному выводу: сын рос несколько хилым, узкогрудым, слабеньким, а этот — грубый, грязный, загорелый, но какой крепыш! Ведь растет впроголодь, бегает раздетый, босой, весь в ссадинах, и никакой простуды, никакой инфекции! — «Хотя чему я удивляюсь, — подумала она: — Стасик — потомственный дворянин, будущий интеллигент. А это — будущий рабочий, грузчик или кочегар, которому и нужна крепкая конституция».

Марина Казимировна видела, что сыну скучно, но разве можно отпустить его вместе с уличным мальчишкой, предоставив развращающему влиянию улицы. Как это ее Стасик побежал бы босыми ногами по грязным лужам?   

—    Почему у тебя ноги такие? — спросила она, продолжая рассматривать непрошенного гостя.

—    Какие — такие? — не понял Арко, взглянув на свои ноги.

Такие грязные, избитые.

—           Я на них по дорогам хожу, а на дорогах камни и грязь. Грязь к ногам прилипает. До зимы с ней ничего не сделаешь, не отскоблишь, — уверил Арко.

—           А это что? Почему кровь?

—           Это цыпки; тоже от грязи бывают. А это, — Арко показал на большой палец правой ноги, обвязанный грязной тряпкой, сквозь которую просачивалась кровь, — это утюг я на него уронил. Новый ноготь теперь растет, рубчатый такой! — похвалился он.

—           Но почему кровь?

—           Немного разбередил сейчас, за железину запнулся в депо.

—           Ты хочешь с ним поиграть, Стась?

—           Да, мамочка, хочу! — просиял мальчик от радости.

— Арко, иди поиграй со Стасиком! — сказала Марина Казимировна, как бы объявив мальчику особую милость.

-  У вас скука. Все окна цветками заставлены и солнышко не светит, — равнодушно ответил Арко, удивив  своим ответом Марину Казимировну.

Стасик же, обрадованный милостью матери, начал упрашивать Арку пойти в комнату, обещая показать все свои игрушки.

—           Ладно. Игрушки погляжу.

Войдя в детскую, Арко был поражен ее размерами и убранством. Он засыпал маленького хозяина вопросами, и тот еле поспевал отвечать.

—           Так вы здесь только вдвоем с девчонкой и живете? — удивился гость, осматривая комнату.

—           Не с девчонкой, а с девочкой, с сестричкой. Девчонками называют только уличные мальчишки, и это нехорошо.

—           Будто не одинаково говорить на улице или в избе. А для чего это у кроватей иконы привешаны?

—           Это не иконы, а картины такие.

—           Как не иконы, ежели с ангелами?

—           Такие картины с ангелами бывают. Чтобы детей оберегали.

—           Картины?

—           Не картины, а ангелы.

—           Вот еще... А для чего у вас две кровати?

—           А как же иначе? Сколько людей, столько и кроватей. Одна — моя, вторая — Вандочки.

- Смешно. А у нас на всю артель одна — и та без ножки. Полено вместо четвертой ножки подставлено, и дед на ней спит летом. Где у тебя игрушки?

—           Игрушки вот в этом шкафу уложены.

—           Для игрушек целый шкаф?

—           Да. Потому что их много.

—           Игрушки показывать — опять надо мать спрашивать?

—           Нет, можно без разрешения.

—           Арко, есть хочешь? — приоткрыв дверь, спросу горничная Лиза.

—           Я утром печеную картошку ел, — неопределенно ответил проголодавшийся гость.                          

—           Ты не стесняйся, барыня разрешила. Я тебе принесу сейчас.

Через минуту Лиза принесла свежую булку, холодную котлету и большую кружку молока.

—           На-ка, уплетай! Да не разбей посуду, осторожнее.

Арко начал жадно есть редкую для него пищу, не переставая расспрашивать Стасика, делая свои заключения

—           Богатым жить хорошо. Они всё купить могут, раз деньги всегда есть. А бедные сами картошку в огороде садят, а когда вырастет — едят. Вот на пасхе и у нас как у богатых было: пирог с мясом, щи со свининой и молока две крынки. Хм... две кровати, для каждого по штуке… А мы с Нинкой на полу дома спим — просторно. Под тулупом. Квартира у вас ничего, большая. Только скучно, солнышка не видать совсем. Наставлена всякая всячина. У вас даже мухи не живут, — заключил гость, рассматривая все уголки комнаты.

Между тем Стасик выкладывал из шкафа свои игрушки, расставляя их в каком-то определенном порядке.

—           Это — водовоз. Бочка у него, видишь. Это карета с обломанной лошадью. А вот паровоз, сам ходит!

Стасик показал свою любимую игрушку и, закрутив пружинку, поставил на пол. Паровозик щелкнул, вздрогнул и стремительно покатился под кровать.

—           Вот это да! — в величайшем удивлении воскликнул Арко, не веря своим глазам. — Игрушка, а ходит, как исправдешний. — Он с большим интересом рассматривал и хвалил игрушки, вникал во все подробности.

Посмотрев механизм диковинного паровоза, мальчуган радостно заключил:

- Не знал, что от такой пружинки он может катиться! Обязательно к своему паровозу пристрою, и он тоже пойдет.

— Ты мне его покажешь когда-нибудь? — спросил Стасик.

—           Тебя мать все равно не отпустит к нам.

—           Я выпрошусь.

—           Если отпустит — покажу. Пойдем сначала на реку, к новому мосту, там искупаемся. Скучно всё время дома сидеть.

—           Подожди немного. Я мамочку спрошу, — сказал Стасик и вышел из детской.

Арко удивлялся, для чего это надо на всякий пустяк спрашивать разрешение матери.

—           Не разрешает. Говорит, с папой пойду гулять, — плаксиво сообщил Стасик, возвращаясь в детскую.

- Ну, тогда я один. Прощайте! Спасибо за обед!

Арко вышел на улицу и, громко засвистев, отправился нa реку.

 

К вечеру погода окончательно испортилась. С севера надвинулась громадная туча, разыгралась гроза. Резкие удары грома будто стремились изорвать в клочья небо, а невидимая рука огненной ниткой спешила тачать его прорехи. Налетел ветер, он яростно срывал с крыш доски, звенящие листы железа, обрывал ветки, сгибал и вырывал с корнем деревья. Затем хлестнул крупный, спорый дождь и быстро всё успокоил. Дождь целый час барабанил в стекла окон, проникая через худую крышу в избу. Мутные потоки с шумом неслись по улицам, смывая и унося сор, щепки, солому.

— Избенку обязательно надо перекрывать, — заметила Авдотья, разглядывая, как по трубе стекали бойкие струйки воды.

Поужинав, Авдотья уложила спать Нину, зажгла ночник и занялась чинкой белья.

Старый гвардеец, оседлав очками горбатый нос, сидел рядом, за столом, сопя над библией. С трудом разбирая малопонятные слова, он смешно шлепал губами, топорщил усы, изредка останавливался, поворачивал в сторону лицо, глухо кашлял и большим желтым ногтем вдавливал в страницу слово, на котором его захватывал кашель.

—           Господи, куда же Арко делся! Где он в этакую погодь? — беспокоилась Авдотья, прислушиваясь к шуму дождя.

—           У Канавиных, где же еще, — проворчал дед, не отрываясь от библии.

—           Голодный ведь, С утра дома не был...

—           Не подохнет, не велик барин... Ты мне читать мешаешь.

—           Кто тебе мешает? Читай.

В это время хлопнули ворота и раздался пронзительный свист Арки, зовущего собаку.

—           Вот он, соловей-разбойник. Легок на помине, - сказал дед, откашливаясь.

—           Где ты, лоскут, шляешься! — с нарочитой строгостью встретила мальчугана мать,

—           Везде. На реке был, новый мост глядел.

—           Носит тебя нелегкая в этакую даль...

—           Никто не носит. Сам ходил. Ох, озяб я, мама у-у! — признался Арко, весь мокрый, вздрагивая от холода.

Авдотья достала из ящика штаны и рубашку.

—           Как не озябнуть — промок до нитки! Переодевайся скорее. Да ужинать садись. С утра ведь ничего не ел.

—           Не с утра, а с обеда. Но все равно, опять проголодался.

—           С какого это обеда?

—           Лиза кормила, — поспешно, ответил Арко, кусая мягкий, еще не остывший свежий хлеб.

—           Какая Лиза?

—           Лиза-горничная, у начальницы.

—           Как ты попал к Броневским?

—           Барыня позвала...

—           Растешь ты настоящим бродягой. Другие мальчишки дома или в огороде играют, а ты то в лес убегаешь, то на речку, в депо, на паровозах ездишь — везде тебя приглашают.

—           Куда приглашают, а куда сам хожу... — поправил Арко, заканчивая скромный ужин.

—           В школу бы тебя нынче отдать. Может быть, там выучат...

—           В школу для ученья и отдают. Стасик начальников нынче пойдет. Ему ремень с медной бляхой и кожаную сумку купили. Показывал.

- Может быть, к осени как-нибудь сапоги купим да пальтишко сошьем, тогда и тебя можно в школу. А сейчас ложись спать. Молиться-то устал, скажешь.

—           Какое уж моленье! Устал я шибко.

—           Молиться ты каждый раз устал.

—           Ага. Мама, для чего это у стасиковой кровати ангел повешен? — спросил Арко из-под тулупа.

—           Ты бредишь, что ли? Какой ангел повешен?

—           Такой, бумажный. На картинке. Нарисована речка, через речку доска, а по доске идет девчонка и боится. Ангел за ней по доске плетется и ветку вот так держит, будто мух отгоняет. Стасик говорил, что эта девчонка — ихняя Ванда.

Авдотья поняла, наконец, о чем говорит сын.

—           Это ангел-хранитель; такие у всех детей бывают.

—           Почему же я своего ни разу не видывал?

—           Ангелов никогда не видно, и они приставлены только за хорошими детьми смотреть. Вот пойдет Вандочка через речку или еще где опасно, ангел ее и оберегает, чтобы не упала.

—           Ну, девчонку, понятно, поддерживать надо, а то шлепнется в воду, как лягушка. Да и Стасик не лучше, хоть он и не девчонка: лазить, бегать, плавать — ничего не умеет. Сидит под окнами в садике да глазами хлопает. Ему без ангела, знамо, нельзя, да и с ангелом-то его никуда не отпускают.

—           Спи-ка давай. Поздно уж.

—           Мама, а почему у меня нет ангела?

—           Есть и у тебя, но ты нехороший, бегаешь далеко, в разные стороны, вот он никуда с тобой и не ходит.

—           Чего ему ходить, раз крылья есть? Летай-знай, как воробей. Не устанет за целый день, и цыпок на ногах не будет.

С минуту помолчав, Арко добавил:

—           Без ангела, знамо, хуже. Я сегодня поскользнулся, а поддержать было некому...

—           И что?.. — испуганно спросила мать.

—           А ничего! Оборвался и упал с моста в речку, — сладко зевая, ответил Арко.

—           Упал! Как ты не разбился, горе мое луковое!

—           Разве об воду разбиваются? Вода ведь мягкая, — пояснил Арко, засыпая.

—           Подумать только! Оборвался в речку! Вот убереги такого бродягу! Хорошо Марине Казимировне в гостиной сидеть да советовать, как воспитывать детей. Ах, Aрко, Арко, что я с тобой делать буду! Скорее бы отец возвращался! — убивалась обеспокоенная мать, глядя на сына.

Но ей никто не отвечал... Усталый Арко уже сладко спал, а дед Брус углубился в премудрости библии и не был расположен к беседе.

 

 


  • 0



Ответить



  


Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных