Перейти к содержимому


Фотография

Читать роман Константинова В.В."Второе рождение"


Сообщений в теме: 40

#21 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 09 Январь 2019 - 21:19

Глава двадцать первая

Как-то вечером, в воскресенье, Аркадий с Ленькой пришли в «Иллюзию» посмотреть новую картину. Фойе кинематографа было переполнено публикой, преимущественно молодежью.

В ожидании сеанса друзья стояли в стороне и говорили о своих делах. Ленька по обыкновению балагурил, а Аркадий хмурился от шуток друга и, казалось, вовсе не слушал его.

Слава о хулиганах из Вересовника всё еще не развеялась, и большинство присутствующих тагильцев с любопытством рассматривали неразлучных друзей, ожидая, не устроят ли они сейчас какой-нибудь новый скандал или драку.

Друзья из Вересовника явно скучали от безделья. Спокойный взгляд Аркадия блуждал по лицам находящихся в фойе людей. Его строгие серые глаза изучающе рассматривали каждое новое лицо, быстро переходили на другое, третье, четвертое и, не находя ничего интересного, еще больше мрачнели. Но вдруг брови парня вопрошающе поднялись, в широко раскрытых глазах вспыхнул огонек радости и, расталкивая стоявших на пути людей, он быстро направился в противоположный угол фойе.

—           Куда ты, Аркадий? — окликнул друга Ленька и тоже метнулся за ним.

Через плечо друга Ленька увидел голубую шляпку, а под ее полями пышные черные кудри, красивое смуглое лицо.

Ленька в недоумении остановился. Девушка перевела взгляд на Леньку, Аркадий тоже оглянулся на него.

—           Ты что, Ленька? — спросил Аркадий.

—           Я думал, ты драться на кого-нибудь кинулся...— проговорил разочарованно Ленька и, оценив положение, отступил в позицию постороннего наблюдателя.

—           Где вы, Саша, столько времени скрывались? — спросил Аркадий, восторженно рассматривая девушку.

«Вот черт, где он познакомился с нею?»— думал Ленька, с досадой и завистью наблюдая за Аркадием и его новой знакомой.

Девушка улыбнулась Аркадию, и Ленька слышал, как она отвечала:

—           Мы уезжали из Тагила на всё лето. А когда вернулись... Но вас тоже всё время не было видно. Как вы живете, Аркадий?

—           Как я живу? Живу так неинтересно, что и рассказывать не о чем. Работаю, ем, сплю да разную ерунду читаю. Скучновато живется, Саша.

«Значит, уже крепко закручено! Когда он успел? Вот опять разведет мирехлюндию», — подумал Ленька, досадливо взглянул на голубую шляпку и отошел подальше в толпу.

—           Почему скучно? Впрочем, и мне тоже невесело.

—           А вы о чем скучаете, Саша?

—           А так как-то... Много разных неприятностей... Например, я часто думаю о войне. Ведь там каждый день убивают людей. Вы почему не приходили к нам, Аркадий? Вы уже успели забыть нас?

—           Что вы! Я несколько раз приходил, Саша, но никого не застал.

—           А теперь вы придете к нам?

—           Если позволите, то хоть сегодня.

—        Позволим. Ведь мы не боимся вас, — рассмеялась Саша, вспомнив разговор в первый вечер их знакомства.

—           Вы с кем пришли сюда?

—           Одна. Маму уговаривала, но она отказалась.

—           Вы разрешите мне проводить вас сегодня? Знаете, я так обрадовался, когда увидел вас, что мне теперь и кинематограф не интересен, — признался Аркадий, понизив голос.

—           Ну, раз пришли, так нужно посмотреть. Это, кажется, неплохой фильм, — сказала Саша.

После сеанса они вместе пошли к Березкам. Разговор проходил непринужденно, сам собою, и оба они удивлялись тому, что провели вместе только один вечер, а встретились сейчас как старые друзья. Аркадий рассказывал о своей семье, о тяжелом детстве, о матери, о том, как сгорел на заводе отец, как замерз пьяный дед во время метели. Саша коротко рассказала о том, что отца у нее тоже нет, что живут они только вдвоем с матерью, что мать — портниха и этим добывает средства к жизни. Жить им приходилось тоже нелегко, поэтому Саша ушла из шестого класса гимназии и работает теперь в библиотеке. Об отце она рассказала вскользь, так что Аркадий не понял, куда он делся и жив ли он.

Незаметно пришли они на Вторую Басанину улицу, где жили Березки.

—           Вот мы и пришли на нашу «босоножку». То-то удивится сейчас мама вашему визиту! — сказала Саша, подходя к воротам. Она подергала громыхающую толстую проволоку, и через несколько минут послышались шаги и голос Марфы Ильиничны:

—           Ты, Саша?

—           Я! Мы! Открывай скорее, мамочка!

—           Что еще за «ямы», — добродушно проворчала Марфа Ильинична и открыла скрипящие ворота. — Да ты не одна? — удивилась она.

—           Не одна! Ты узнаешь его, мамочка? Это Аркадий Прибоев — помнишь?

—           Вижу и узнаю. Аркадия и в темноте сразу узнаешь. Проходите!

Они все вместе прошли в знакомую Аркадию комнату, в которой по-прежнему был строгий порядок.

—           Раздевайтесь, садитесь,— пригласила Марфа Ильинична.

—           Ты напоишь нас чаем, мамочка? — спросила Саша. Она быстро скинула пальто, а потом и шляпу, дав свободу своим рассыпавшимся черным кудрям.

—           Самовар горячий. Я тебя поджидала. Сейчас займемся чаепитием, — ответила Марфа Ильинична и вышла на кухню.

—           Садитесь за стол, Аркадий! — предложила Саша.

Вскоре на столе появился самовар.

—           Как вы поживаете, молодой человек? Как живет  тагильская молодежь? — спросила Марфа Ильинична.

—           Жизнь скучная. И, кажется, вся молодежь так живет. Должно быть оттого и пьют много, — ответил Аркадий.

—           А вы пьете, Аркадий? — спросила Саша,

—           Нетактичный вопрос, Сашенька, — заметила мать.

—           Аркадий не обидится. Правда ведь, Аркадий?

—           Нисколько. Нет, я не пьющий. Но от такой проклятой жизни да от скуки я много безобразничал, скандалил, хулиганил, а это, пожалуй, еще хуже пьянства. О моем хулиганстве весь Тагил знает. И вы ведь слыхали... Все, что говорят обо мне, — это правда, — поспешно добавил Аркадий и вытер платком мгновенно вспотевшее лицо.

—           Н-нет... мы не... — замялась Марфа Ильинична.

—           Нехорошо быть неискренней, мамочка,— выпалила Саша.— Слыхали, конечно, слыхали. Нам заказчицы всё рассказывали. Хулиганить, разумеется, нехорошо. Но бунтовать против стражников да против несправедливости начальства — это великолепно! И ты так же говорила, мамочка, не отрицай!

—           Какая болтунья! Ты совсем не умеешь себя вести, Саша, — смутилась Марфа Ильинична.

Аркадий тоже смутился, его лицо побагровело, он не смел взглянуть на собеседниц.

—           Чего-чего, а несправедливостей начальства у нас очень много, — задумчиво сказала Марфа Ильинична. - По милости начальства нынче нам с Сашей довелось ехать в Нижний за паспортами, хотя их легко можно было выслать по почте.

—           Вы родом из Нижнего Новгорода? — заинтересовался Аркадий.

—           Да. Это наша родина, — подтвердила Марфа Ильинична.

—           Разве вам не лучше было жить на своей родине?

—           Не очень ласково она нас встретила, родина... Будем жить в Тагиле, и здесь светит солнце, — ответила Марфа Ильинична, тяжело вздохнув.

Как и в первый раз, вечер пролетел удивительно быстро. И опять Аркадий шел домой от Березок, не чувствуя от радости собственных ног. Он смотрел на ярко светившую луну и улыбался от счастья.

У Березок было много знакомых. К ним заходили приятельницы Марфы Ильиничны, сашины подруги, заказчицы приходили, чтобы посоветоваться или просто поболтать на досуге.

Марфу Ильиничну, Сашу и их уютный флигель все очень любили и часто заходили на огонек. Этот ласковый огонек Березок привлек к себе и Аркадия. Он стал запросто приходить к ним. Если Саша была на спевке, он шел в собор, встречал ее там и провожал домой. Иногда заходил к Саше в библиотеку. Там Саша чувствовала себя как рыба в воде. Она умело хозяйничала на полках библиотеки, отыскивала лучшие книги, называла их своими друзьями, советовала посмотреть одно, прочесть другое. Часто по вечерам у Березок читали вслух какую-нибудь книгу, а потом обсуждали ее.

Вот уже несколько вечеров подряд Аркадий и Саша по очереди, с волнением читали книгу, а Марфа Ильинична слушала их, занимаясь своим шитьем.

Они сидели вокруг стола у лампы-молнии с зеленым абажуром. В тихой уютной комнатке проникновенно звучал низкий голос Аркадия:

—           «Под большим фиговым деревом во дворе его поджидала могила. Ее вырыли подневольные руки, и слезы лились на лопату! Проходя мимо, он с улыбкой заглянул в темную яму, посмотрел на лежавшую подле поблекшую траву и глубоко вздохнул, втягивая в себя запах свежевзрытой земли».

Какой человек! Какое мужество! — сказал в восхищении Аркадий, отрываясь от книги и глубоко вздыхая.

—           Дальше! Читай дальше. Аркадий! — умоляюще прошептала Саша, крепко сжав его руку.

Аркадий, глубоко вздохнув, продолжал:

«Он стоял и с улыбкой смотрел им в глаза. Карабины тряслись в их руках.

—           Я готов, — сказал он.

Командующий сделал шаг вперед. Он дрожал от волнения. Ему никогда еще не приходилось командовать при исполнении приговора.

-              Готовься! Ружья на прицел! Пли!

Осужденный слегка пошатнулся, но не упал. Одна пуля, выпущенная нетвердой рукой, поцарапала ему щеку. Несколько капель крови упало на белый галстук. Другая пуля попала в ногу над коленкой. Когда рассеялся дым, солдаты увидели, что он по-прежнему улыбаясь, стоит перед ними и вытирает изуродованной рукой кровь со щеки.

-  Не меткий залп, братцы! — сказал он. Его ясный, отчетливый голос резнул по сердцу окаменевших от ужаса несчастных солдат, — Попробуйте еще!»

Саша конвульсивно сжимала руку Аркадия выше кисти, а Марфа Ильинична смотрела на него расширенными глазами. Аркадий гоже глубоко переживал то, что читал.

—           «...Овод приподнялся, опираясь на колено доктора, и широко открытыми глазами посмотрел на распятие.

Медленно, среди мертвенной тишины, он поднял простреленную правую руку и оттолкнул его. На его лице зияла кровавая рана...

—           Padre, вы... удовлетворены...

И его голова упала на руки доктора...»

Седая, гладко причесанная голова Марфы Ильиничны вдруг склонилась на стол, и женщина громко зарыдала.

Аркадий закрыл книгу, растерянно глядя кругом.

-              Мамочка, что с тобою! О чем ты? Перестань, успокойся! — заговорила быстро Саша, глаза которой тоже были полны слез. Девушка выбежала на кухню и вернулась со стаканом воды.

—           Выпей скорее, успокойся, — говорила она, поднося к губам матери стакан с водой.

Марфа Ильинична выпила глоток и сквозь сдерживаемые рыдания сказала:

—           Боже, как он умирал!

—           Но ведь наш папа жив. Он присылает письма, значит, когда-нибудь приедет и сам. Полно, мамочка, сама же просила «Овода» принести, а теперь...

—           Хорошо, хорошо... Уже прошло, — прошептала Марфа Ильинична, выпив еще глоток воды.

Аркадий с недоумением смотрел на своих друзей.

-              Это мы плачем о папе, Аркадий. Ведь наш папа был осужден за политику в каторжные работы, и теперь он находится в эмиграции.

Марфа Ильинична молча сделала какой-то знак Саше.

—           Ничего, мамочка. От Аркадия можно не скрывать это. Аркадий сам ненавидит начальство.

Марфа Ильинична постепенно успокоилась и извинилась за слабость.

—           А у меня к горлу тоже какой-то ком подкатился, когда я читал это... — признался Аркадий. —       Какие удивительные бывают люди! На таких хочется молиться, хочется хоть немножко быть похожим на них... А что наша жизнь? Мы, действительно, «как черви земные живем...»

Он стоял у стола и, нахмурясь, смотрел на своих друзей, точно прося их совета, как ему уйти от этой жизни.

—           Мама, достань шкатулку! Покажи ее Аркадию, — попросила Саша.

Марфа Ильинична заметно колебалась. На ее лице появлялись белые и розовые пятна, красивые тонкие губы нервно вздрагивали.

—           Ну, достань, мамочка! Я сама давно уже не видела папу, и Аркадию его надо показать. Ведь наш папа тоже сильный, как Овод, и мы гордимся им! — уговаривала Саша, глядя на мать большими, ласковыми глазами.

—           Аркадий, я могу быть уверена в том, что всё, что вы здесь увидите, не выйдет за двери нашей квартиры? — спросила Марфа Ильинична.

—           Марфа Ильинична, я умею держать язык за зубами. Но если у вас есть какая-то тайма, которую вы боитесь мне доверить, не доверяйте, я не обижусь, — сказал тихо Аркадий.

—           Доверим, доверим! Правда ведь, мамочка? — по-детски воскликнула Саша.

—           Хорошо. Идемте на кухню. Саша, поправь штору. На ставне щели, ты знаешь,— негромко напомнила Марфа Ильинична,

Выйдя на кухню, она показала Аркадию западню, сделанную в полу. Аркадий легко открыл ее, и Марфа Ильинична осторожно спустилась в подполье. Минут через пять женщина снова появилась с кованой железной шкатулкой в руках. Как драгоценность, она осторожно поставила шкатулку на стол, потрогала несколько кнопок и при помощи двух ключей открыла крышку.

-     Вот твой папа, Сашенька,— сказала Марфа Ильинична и подала дочери фотографию, завернутую в прозрачную бумагу.

—           Посмотри, Аркадий, какой мой папа!— с гордость сказала девушка, поспешно развертывая фотографию.

На хорошей фотографии кабинетного формата был изображен красивый мужчина лет тридцати, с черными усиками и большими, грустными глазами.

Аркадий долго и внимательно рассматривал фотографию.

—           Как сильно похож на Сашу. И особенно глаза: в точности Сашины, — сказал он и, как бы для сравнения, взглянул в глаза девушки.

—           Говорят наоборот: я на него похожа,— улыбнулась Саша.

—           А еще он похож на одного знакомого, — хороший был человек,— Макар Пихтин, — добавил Аркадий, продолжая рассматривать фотографию.

—           Мамочка! — воскликнула Саша.

—           Аркадий, вы знали... Откуда вы знали Макара Пихтина? — приглушенным топотом спросила Марфа Ильинична.

—           Он бывал у нас с машинистом Хмелем. Ведь его у нас и арестовали. А что?

Марфа Ильинична порывисто шагнула к Аркадию, схватила его руки и начала их сильно трясти.

—           Расскажите, расскажите, как это было, Аркадий... — шептала она, глядя в его лицо страдающими, полными слез глазами.

—           Я не понимаю, почему… — заговорил Аркадий, но его перебила Саша.

—           Как ты не понимаешь, Аркадий, ведь мой папа - это и есть Макар Пихтин.

—           Пихтин... а вы Березки — как же так? — все еще не понимал Аркадий.

—           После его ареста мне пришлось переменить несколько квартир и переписаться на девичью фамилию. Меня подозревали…  а потом при поступлении Саши в гимназию канитель была бы. Но расскажите, Аркадий, об аресте. Я ничего не знаю об этом: — взволнованно говорила Марфа Ильинична.

—           Это прямо как в книге, честное слово! Рассказывай скорее, Аркадий! — еще более волновалась Саша.

—           Всех подробностей я уже не помню, давно это было. Но знаю, что было на праздник рождества. У нас сидели машинист Хмель, его кочегар Денежка и в компании с дедом выпивали, Позже пришел и Макар Иванович.

А вскоре нагрянула полиция. При аресте Макара Ивановича дед подрался с урядником, за это арестовали и деда. Так их вместе и увезли тогда. Деда, говорили, посадили в каталажку, он будто бы выломал дверь, вышел на улицу, а была метель, и он замерз в сугробе. А о Макаре Ивановиче больше ничего неизвестно...

Мать и дочь смотрели на Аркадия расширенными глазами, желая еще что-нибудь услышать о дорогом для них человеке.

—           Так вы его видели один раз, Аркадий? — спросила тихо Марфа Ильинична,

—           Много раз... Макар Иванович дружил с нашим соседом — машинистом Хмелем, и я часто видал их вместе.

—           Как это всё удивительно! — сказала Марфа Ильинична, стоя среди комнаты.

Все трое долго еще рассматривали фотографию Пихтина, а затем Марфа Ильинична осторожно завернула ее в ту же прозрачную бумагу и спрятала в шкатулку.

—           Мамочка, прочитаемте манифест — Аркадию будет интересно, — попросила Саша.

—           Теперь уж... можно прочитать и манифест, — согласилась Марфа Ильинична, достала из шкатулки вчетверо сложенный, пожелтевший лист бумаги и подала его Аркадию.

—           Читай скорее! Это соло для твоего голоса, Аркадий,— заметила Саша.

Они опять подсели к столу, Аркадий придвинулся к лампе с зеленым абажуром и начал читать:

«Манифест.

Мы, милостью нагаек, пушек и пулеметов, Николай Вторый и последний, данник японский, покоритель Московский, Прибалтийский. Кавказский, Сибирский, укротитель Саратовский, Тамбовский, палач Польский, клятвопреступник Финляндский и проч., и проч., объявляем всем нашим маловерным подданным...»

—           Так это что за манифест такой? — удивился Аркадий.

-           Читай, читай дальше! Дальше поймешь,— ответила Саша.

Аркадий продолжал:

—           «...В непрестанном попечении о нуждах народных  и в целях теснейшего единения нашего с возлюбленным народом нашим, признали мы за благо в каждую деревню  взамен урядников назначить свиты нашей генерал-адъютантов с подобающим окладом. Ввиду недостатка в означенных генералах, в виде временной меры, повелеваем производить в сей чин всякого околоточного, организовавшего черную сотню и устроившего погром. Потребные  для сего суммы, за пустотой казны нашей, повелели мы нашему министру финансов, по укрепившемуся обычаю занять за границей. К крайнему нашему прискорбию злонамеренным лицам удалось доказать заграничным банкирам, что мы с августейшим домом нашим и двора нашего приближенными разворовали всё золото и подменили его ничего не стоящими бумажками. С другой стороны, доселе покорный воле нашей, мужик не токмо отказался голодать и содержать любовниц наших и чиновников, но, слушаясь злых подговоров нелюбезных сердцу нашему крамольных забастовщиков-рабочих, стал захватывать помещичьи и наши собственные земли и изгонять излюбленных наших дворян из поместий, а нас с  августейшим домом и вовсе из России...»

—           Ха-ха-ха! Вот это здорово! Значит манифест-то вот какой! Ну, читаем дальше...

«Все сии прискорбные обстоятельства вынудили нас учинить расправу, именуемую Государственной думой, да бы оная дума удержала нас на троне, помещиков же наших — в имениях, а мужиков — в голоде и кабале, крамольных же забастовщиков вовсе уничтожила. Для участия в выборах всего населения повелеваем тащить избирателей на веревочке, подстегивая нагайкой, а для вящей свободы выборов на оных присутствовать шпионам и полиции с таким расчетом, чтобы угодные народу, но неугодные нам кандидаты незамедлительно отправлялись в тюрьму, буде же по обстоятельствам дела понадобится,  и в места не столь отдаленные. При этом считаем своим священным долгом объявить нашим легковерным подданным, дабы они не тщилися провести в нашу думу своих представителей, поелику последние к полицейско-жандармскому званию не принадлежат.

Объявляя о таковом нашем неуклонном решении, предлагаем нашему корпусу жандармов передать монаршее благоволение кадетам, а по миновании в них надобности засадить оных в тюрьму, утешая скорой амнистией.

Дан в Царском селе в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот шестое, царствования же нашего последнее.

На подлинном подписал: Николай Вторый.

Рукою народа добавлено: и последний.

Н.-Тагильская группа Екатеринбургского Комитета Р.С.Д.Р.П.»

Аркадий закончил читать и еще долго смеялся.

—           Интересно, рабочие читали тогда этот «манифест»? — спросил он Марфу Ильиничну.

—           Кажется, читали. Я знаю, что этот «манифест» начал писать Макар Иванович перед арестом, а закончил и издал его кто-то другой в 1906 году.

Женщина помолчала, возвращаясь к минувшему, и добавила:

—           Когда мы читали «Овода», мне вспомнилось, что Макар Иванович назвал этот «манифест» памфлетом, это вроде для высмеивания... А в 1905 году у них были и настоящие, боевые листовки.

—           А сейчас они у вас есть? — живо спросил Аркадий.

—           Мамочка, покажи Аркадию и боевые листовки, — опять вмешалась Саша.

—           Есть. Вот прочитай и сейчас же верни мне.

Марфа Ильинична достала из шкатулки еще два пожелтевших от времени листка и подала Аркадию.

Он долго читал их у лампы, гмыкая и ероша свои пышные волосы.

—           Вот оно какое дело-то... — сказал он тихо.

Марфа Ильинична поспешно убрала свои реликвии, заперла шкатулку и, держа руки на ее крышке, задумчиво произнесла:

—           Да, за это дело угоняют людей на каторгу. Ты помни об этом, Аркадий.

—           Марфа Ильинична, а если бы эти листовки да раздать рабочим. А?

—           Нет. Такие дела в одиночку не делаются. Да и листовки эти уже устарели. Нет, Аркадий, забудь об этих листовках. Я их храню как память о муже.

Домой Аркадий возвращался поздней ночью. Его разгоряченная голова была переполнена множеством мыслей.

Все они перепутались, и требовалось время, чтобы в них основательно разобраться. Но одна мысль была совершенно ясна: вот, есть же цель жизни и какая благородная цель! Только жизнь надо перестраивать...

Все замечали перемену, произошедшую в Аркадии. Как-то однажды, за чаем у Прибоевых, Хмель сказал:

—           А все-таки я неплохой доктор, Авдотья, вылечил тебе паренька!

—           Правильно, Ефим Петрович, вылечил. Дай тебе бог доброго здоровья! — ответила совершенно серьезно Авдотья, взглянув на «доктора», а затем на «пациента».

—           Я знал, какое ему лекарство нужно: хороший паровоз и работа до упаду.

—           И прописал это лекарство по столовой ложке три раза в день, — усмехнулся Аркадий.

—           Как ни прописал, а вылечил...

—           Я не хотел огорчать вас, господин доктор, но не вы меня вылечили, — опять рассмеялся Аркадий, взглянув в лицо «доктора».

—           То есть как это так?

—           Так. Ты только начал, а закончили другие.

—           Кто же, если не секрет?

—           Секрет.

—           Вот-те на! Значит, есть врачи получше меня. А я уже хотел менять профессию, — развел руками Хмель.

—           Оставайся тяговиком — вернее будет, — посоветовал Аркадий, улыбаясь каким -то своим тайным думам.

Одного только Леньку Канавина не радовала столь резкая перемена в Аркадии. После той злополучной встречи с голубой шляпкой Леньке никак не удавалось увидеть Аркадия. Как-то всегда получалось так, что Ленька опаздывал, а Аркадий быстро куда-то исчезал. Но однажды под вечер Ленька застал своего друга. Аркадий был один и, лежа на кровати, читал какую-то книгу.

—         Здравствуешь! — недружелюбно приветствовал Ленька, входя в избу.

—           Здравствуй, еж!

—           Лежишь?

—           Лежу.

—           Почитываешь?

—          Почитываю.

—          Скучаешь?

—           Н-нет, не очень...

—           Значит, неплохо живешь? А я вчера к тебе заходил.

—           Ну и что?

—           Известно что. Поцеловал пробой и ушел домой. Разве тебя поймаешь теперь. Связался черт с ребенком. Нашел себе пару! — проговорил Ленька с досадой и пренебрежением.

—           А что такое?

—           Ничего. Только я, например, с интеллигенцией этой не связывался бы. Тогда что-то к Ванде Броневской начинал прилипать, теперь к этой голубой шляпке-куколке. Опять выйдет одна мирехлюндия. В церковь ходить повадился, в библиотеку; каждый день глажены брючки, аккуратная прическа, белый воротничок, и даже гаврилку — собачью радость — прицепил! По театрам да садам теперь будешь вместе с ними гулять. Да ведь это позор настоящему рабочему парню, да еще такому, как ты. Смотреть муторно!

Аркадий медленно поднялся с кровати, осторожно положил на полочку книгу, сунул руки в карманы брюк, подошел к Леньке и долго молча стоял, глядя на него в упор.

—           А почему ты, кстати, трехэтажным меня не обложил? — спросил он тихо.

—           Не обложил, а следовало! Потому что...

—           Так вот что я тебе скажу, дорогой мой Леонид Михайлович, — перебил Леньку Аркадий. — Если бы ты не был моим закадычным другом, то я бы тебя либо выругал, либо в морду заехал, смотря по настроению. Понимаешь?

—           Понимаю. Врежь ее в раму за стекло и молись, как на казанскую божью матерь, — ядовито ответил Ленька и невесело рассмеялся.

—           Если ты будешь ржать по лошадиному, то я ничего тебе больше не скажу, и на этом поставим точку, — сказал спокойно, но веско Аркадий.

—           Вот с этого и начинается. Известно, что интеллигенция не любит говорить с рабочими, за это мы и били их вместе с тобою в прошлые времена,— процедил Ленька, насупясь. Он долго молчал, встал с табурета и добавил, как бы подытоживая свои мысли:

—           Такой парень и вот... якорь жизни к интеллигенции!

 

—         О якоре еще неизвестно, а если понадобится, так и об этом спрашивать тебя не буду. Скажу одно, что я рад этому знакомству. Ты знаешь, как относится к нам тагильская интеллигенция? А Саша смотрит иначе. Ей известно обо всех наших похождениях, но она не осуждает за них и не шарахается от меня, как от бешеной собаки. Она, наверное, в сто раз умнее нас с тобой, она считает меня человеком и за это я готов вставить ее в золотую раму, за стекло, и готов на нее молиться! — с жаром проговорил Аркадий.

—           Ад-ну-у ночь с ней про-во-зил-ся-а, — насмешливо запел Ленька и сразу смолк.

—           Если еще пикнешь о ней хоть слово, то вот и конец нашей дружбе! — тихо сказал Аркадий и поднес к лицу Леньки свой большой, тяжелый кулак.


  • 0

#22 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 10 Январь 2019 - 22:35

Глава двадцать вторая

Трескучие рождественские морозы уже прошли, крещенские где-то задержались, и неожиданно наступила приятная оттепель. Деревья, дома, провода—всё оделось белым пушистым инеем. Серые облака заволокли небо, роняя на землю редкие крупные хлопья снега. Узорные снежинки тихо кружились в спокойном воздухе, падали на ухабистую дорогу, на лету цеплялись за меховые шапки и воротники прохожих, украшали бороды, щекотали своим холодком щеки, быстро таяли, оставляя на лицах блестящие слезинки.

Было воскресенье, канун Нового года. Люди по праздничному, не спеша, бродили по улицам, громко разговаривали, шутили, смеялись, щелкая от безделья кедровые орехи.

Аркадий Прибоев с соседом Трохей Мосягиным, возвращались из Ключей в свой Вересовник. Троха был навеселе, его деревяга проваливалась в размякшем снегу, это затрудняло движение, поэтому Троха наполовину висел на плече Аркадия. Он всячески ругал войну, царя, начальство, жандармов и полицию Аркадий пытался утихомирить его, но инвалид обижался, возражал и твердил свое:

—           А ты скажешь — они не гады, не кровососы? Нет?

—           Все до единого, - подтвердил Аркадий.— Только не надо об этом кричать, Троха.

—           Аркадий, милок, как же не кричать, ежели они сами об этом не догадываются?

—           Черт с ними! Ты все-таки не кричи, иначе быть нам с тобой сегодня в каталажке.

—           Нас с тобой в каталажку! Думаешь фараоны забыли Арку Прибоева, который голыми руками у них шашки и револьверы забирал? Да и Троха тоже не лыком шит! Кто защищал мать-Россию? У кого под Варшавой ногу с корнем оборвало? А ты не читал, Аркаша, про французскую революцию? Нет? Напрасно. Но я тебе потом расскажу, как там рабочие своих господ тряхнули. Дай срок, Аркадий, вернутся домой фронтовики... — угрожал Троха, поскрипывая деревягой.

—           Правильно! А сейчас помолчи, Троха, потому что шумом все равно ничего не добьешься.

Они проходили по заводской плотине, огражденной с обеих сторон высокими деревянными перилами.

—           Как же молчать. Аркаша, когда вся наша жизнь кругом вот такими штуками огорожена?! — показывал Троха на перила. — Разве можно молчать, когда на белом свете столько гадости развелось? Вот полюбуйся, к примеру, на эту тройку:        вороная в корню, а серые — пристяжными. Гляди, как они важно вышагивают!

Аркадий увидел идущих навстречу женщину в черном пальто и двух мужчин в серых шинелях.

—           Видишь, две офицерские шкуры с обеих сторон какую-то барыню подхватили. И у каждой офицерской шкуры, заметь, по две ноги осталось... Разреши, Аркаша, я поговорю с ними по-свойски!..

—           Нельзя, Троха! — сказал Аркадий таким тоном, от которого Троха сразу замолчал.

Приближаясь, молодая незнакомая женщина смотрела на Аркадия и чему-то улыбалась.

В следующий момент Аркадий узнал всех троих. Это были Ванда Броневская, ее брат Станислав в форме прапорщика и Сергей Дробинин в форме поручика.

—           Здравствуйте, Аркадий… Аркадий... — сказала Ванда и смутилась, забыв отчество.

—           Не просто Аркадий, а Аркадий Петрович, краса я гордость всего Вересовника! Об этом пора знать некоторым...— порицающе сказал Троха, взглянув с неприязнью на офицеров.

— Здорово, Прибоев! - деланным басом громко сказал Дробинин, чтобы сгладить неловкое положение, и первый подал руку Аркадию; брат и сестра Броневские  тоже поздоровались с ним.

Троха поспешно отошел в сторону и, прислонившись к перилам плотины, стал закуривать.

—           Так и не пришел к нам, гордец этакий! — сказала Ванда, жалуясь брату на Аркадия, точно говорила о каком-то недавнем случае.

—           Значит, здесь твои чары бессильны, Вандэн,— вежливо улыбнулся Броневский.

Дробинин достал из кармана золотой портсигар, и офицеры закурили.

—           Вы всё еще живете схимником, Аркадий? — небрежно проговорил Броневский с видом старого рубаки-фронтовика, жадно затягиваясь папироской.

—           Всё еще схимником, — подтвердил Аркадий с серьезным видом.

—           Как ваши дела? По-прежнему ездите на одном паровозе с Хмелем?

—           Езжу. Что мне еще делать? А вы как это из студента превратились в прапорщика? — спросил в свою очередь Аркадий.

—           Очень просто — война; призвали, кончил школу прапорщиков, был на позициях... А что Хмель? По-прежнему мудрствует, философствует? Передайте ему мой привет. А вы в самом деле заходите к нам, Аркадий. Приглашай его, Вандэн, — поспешно говорил Броневский, подавая руку Аркадию. Дробинин тоже простился с ним. Ванда задержала руку Аркадия в своей маленькой холодной руке.

—           Да, да, Аркадий Петрович, вы обязательно заходите к нам..,— проговорила она, глядя на парня своими черными, властными глазами, — Идите, господа, я догоню вас, — бросила она своим спутникам.

Офицеры, как по команде, щелкнув каблуками, козырнули и медленно пошли своей дорогой.

— Я пойду, Аркадий. Я тебя в заводской пожарной подожду, а нет, так догонишь меня, — сказал Троха и тоже пошел, скрипя деревягой.

— Вы посмотрите какие они, просто картинка! — восхищенно проговорила Ванда, глядя вслед уходящим офицерам.

Офицеры, действительно, были как на картинке. Хорошо пригнанные темно-серые шинели с золотыми погонами, серые каракулевые папахи, блестящие хромовые сапоги — всё было не по-фронтовому.

—           Да, офицеры как на картинке,— подтвердил Аркадий.— А вот эта картинка гораздо хуже, — кивнул он в сторону Трохи, который ковылял по дороге, загребая снег деревягой. Полы его короткой солдатской шинели раздувались, как будто Троха собирался взлететь.

—           Ведь нашему Станиславу только двадцатый год, а он уже прапорщик. Через год он будет подпоручиком, а еще через... — говорила с воодушевлением Ванда.

—           Очень свободно. Только почему они не на фронте, ваши душки-офицеры? Для офицера самая настоящая романтика в войне, в боях, в атаках, среди разрывов снарядов, в осколках, в пороховом дыму, — насмешливо проговорил Аркадий.

—           Разве обязательно всем подставлять себя под пули и осколки? Станислав и без того достаточно пострадал. Он простудился на каком-то дурацком плацу, схватил бронхит и приехал домой окончательно больным. А Сергей Дробинин настоящий герой войны. Он уже поручик, множество раз бывал в боях, дважды ранен. Словом, они оба молодцы.

—           Завидую, — улыбнулся Аркадий.

—           Еще бы! Разве не почетно быть блестящим офицером, защитником родины?

—           Это дело вкуса. Но о почете теперь говорить не приходится, потому что его давно нет.

—           Ну, что вы! Неужели защитников России, людей, которые на алтарь славы и чести своего отечества жертвуют свою жизнь, неужели их может не уважать народ?

-            Эх, послушали бы вы, что говорит этот самый народ об этих самых защитниках!

—           Какой народ? — настороженно спросила Ванда.

—           Русский, конечно, солдаты, например. Спросили бы вы моего приятеля, который сейчас на деревяшке ушел. Ведь всем известно, что солдаты на фронте ненавидят офицеров, как рабочие в тылу ненавидят всякое начальство, — просто объяснил Аркадий.

—           Смелое суждение. И вы уверены в своей правоте?

—           Уверен.

—           Не будемте говорить о неприятных вещах,— примиряюще-ласково сказала Ванда.—Давайте о другом. Сего, дня мы встречаем новый, 1917 год. Соберется небольшая компания, в которую я приглашаю и вас. Придете? Хорошо?

Аркадий слушал и внимательно рассматривал девушку. Котиковое пальто, хорошо облегавшее ее стройную фигуру, котиковая шапочка, украшенная снежинками, выбившаяся из-под нее прядь завитых волос, властные открытые глаза, горделивые дуги бровей над ними — всё было в одном стиле, черное, цвета воронова крыла. И на этом фоне резко выделялись белое, точно из мрамора выточенное, лицо и капризный рот с алыми губами. «Чертовски красивая, а веет от нее каким-то холодом, как от льдины», — подумал Аркадий.

—           За приглашение благодарю вас, Ванда Брониславовна, а от встречи Нового года отказываюсь, — ответил он, прямо взглянув в ее глаза.

—           Почему?— спросила Ванда обиженно.

—           Почему? Неужели вы не понимаете, насколько мы разные люди? Ведь моя мать была горничной, кормилицей и прачкой в вашей семье...

—           Ну и что же? Мне казалось, что именно это обстоятельство как-то... роднит, что ли, наши семьи. Моя мама всегда с теплым чувством отзывается о вашей матери.

—           Да, но я всегда думаю, как унизительно положение прислуги в барском доме! Мне кажется, что вы и сейчас смотрите на меня, сына прачки, как на низшее существо. Как всякий человек, я не лишен самолюбия и считаю...

—           У вас нет никаких оснований делать такие выводы, — заметила Ванда, нахмурив брови.

—           Такие выводы сами выводятся, — усмехнулся Аркадии.

—      Вы во многом неправы, но не будем спорить...  Знаете что, отбросьте вы сословные различия, — ведь это предрассудок, — и приходите все-таки сегодня. Придете?

Она тоже внимательно рассматривала своего нелюбезного кавалера:. «Простой парень, грубоват, неглуп, очень недурен собой, а главное — какой он устойчивый и, должно быть, действительно, очень сильный».

—          Значит, придете? Хорошо? — повторила она.

—           Нет, не хорошо. Я не могу прийти,— отказался он.

—           Извините, но вы очень трудный человек, — покачала головой Ванда, обидчиво надув губки.

—           Какой уж есть, себя не переделаешь,— пожал плечами Аркадий.

—           До свидания! — Ванда протянула руку в лайковой перчатке.

—           Будьте здоровы! — сказал он, пожимая руку девушки.

Они простились и разошлись в разные стороны.

В заводской пожарной Трохи уже не было.

—           Утопал твой связчик. Вот понюхали табачку компаньей, и покостылял он домой; наказал догонять его по дороге, — объяснил Аркадию сивобородый сторож.

Выйдя на соборную площадь. Аркадий издали увидел странную сцену. Против памятника Демидову кто-то валялся в снегу, а двое других крутились около него, размахивая руками. Затем лежащий на снегу тихо поднялся, как-то странно согнулся, быстро выпрямился, чем-то взмахнул и ударил по голове одного из своих противников.

«Неужели Троха скандалит?» — подумал Аркадий и со всех ног побежал к памятнику.

Двое городовых, Сокол и Брехунец, тащили Троху в околоток, а он сопротивлялся, яростно ругаясь. По лбу и щеке Брехунца текла кровь, а у Трохи был разбит и окровавлен нос. На снегу валялась солдатская серая шапка и расколотая надвое деревяга.

—           Что вы с ним делаете? За что его избили?— громко крикнул Аркадий, подбегая к месту схватки.

—           Не твое дело, не вмешивайся в действия полиции! — огрызнулся Брехунец, не взглянув на Аркадия.

—           Аркадий, фараоны меня бьют и в каталажку тащат. Я кровь проливал на фронте, они здесь морды наедали да еще фронтовика вздумали бить! — жаловался Троха со слезами обиды, вытирая кулаком окровавленный нос.

—           Отпустите инвалида, я уведу его домой, — заявил Аркадий, вклиниваясь плечом между городовыми.

—           Не смей! Какое ты имеешь право! — громко и требовательно крикнул Сокол, продолжая держать Троху.

—           А вот какое! — Аркадий с силой оттолкнул обоих городовых в стороны и взял под руку Троху. — Пойдем домой, калека, а то эти паразиты и в самом деле тебя в каталажку уволокут!

—           Это что? Сопротивление власти? — запальчиво вскрикнул Бредунец, хватаясь за эфес шашки.

—           Не сопротивление власти, а отпор беззаконию. Тоже герои... Напали вдвоем на беззащитного человека, избили среди бела дня, да еще в клоповник поволокли. Человек, действительно, кровь проливал на фронте, а вы... Только троньте его — я из вас наделаю котлет, — спокойно, сквозь стиснутые зубы проговорил Аркадий, показав свой увесистый кулак.

Городовые очень хорошо знали, что у этого парня слова не расходятся с делом.

—           Господа, видите: явное сопротивление власти! Помогите арестовать этого хулигана! — обратился Сокол к толпе собравшихся зевак.

—           Этого? Хм!.. Этого вы сами попробуйте взять, - насмешливо сказал какой-то верзила, скаля зубы.

Аркадий отвел Троху в сторонку, наспех вымыл снегом его окровавленное лицо и вытер своим носовым платком.

—           А теперь пойдем, Троха, в Вересовник, — сказал он спокойно, как будто ничего особенного не произошло.

—           Как же я, Аркаша, пойду без дереваги? Видишь, начисто раскололась.

—           Почему раскололась? — не понял Аркадий.

—           Только раз трахнул фараона, паразита, полицейскую шкуру, и деревяга — надвое, — объяснил Троха прерывистым от волнения голосом.

—           Пойдем скорее домой, не ругайся! — пытался успокоить Аркадий, увлекая за собой Троху.

—           Все равно никуда не скроетесь! Отвечать будете!— кричали обескураженные городовые.

—           Ответим, — бросил Аркадий через плечо.

—           Скоро другие будут отвечать и скрываться,— многозначительно сказал Троха.

—           Что у тебя с ними произошло? — спросил Аркадий, когда они в обнимку, вдвоем на трех ногах, двинулись домой.

—           Я всё тебя поджидал, Аркаша. Остановился у памятника и говорю сам с собой: «Вот, говорю, какого паразита из меди отлили за то, что сам он и всё его поколение кровь из рабочего сосет». Ну, не вытерпел и козырнул с самой верхней полки. А Брехунец подслушал сзади, прицепился, полицейский крючок... Сперва он меня с ног сбил, а потом моя взяла. Деревяга, брат, штука удобная, всегда под рукой.

—          Вернее, под ногой, — поправил Аркадий.

—           Верно: и под ногой... Ну вот... Вижу, плохо дело: второй фараон подбежал. Тогда я отцепил деревягу, да и хватил Брехунца по башке... Спасибо тебе — выручил... Вдвоем-то они скрутили бы меня...

—           Не ожидал я oт тебя, Троха, такой лихости! — одобрительно заметил Аркадий.

—           Я и на фронте так же действовал, за это и крест имею. А деревяга — ерунда, другую вытешу, покрепче... А как они боятся тебя, Аркаша, — говорил бессвязно Троха.

—           Не очень боятся. Не сегодня-завтра они нас, наверное, зашурупят и посадят в клоповник.

—           Xa-xa! Нас с тобой — в клоповник! Да что ты, Аркадий! Не может этого быть...

 

Уже второй месяц Аркадий с Трохой сидели в тюрьме за сопротивление власти и за оскорбление действием низших полицейских чинов. Их подозревали в политической деятельности, обвинили в агитации против самодержавия, часто водили на допросы и, ничего не добившись, снова упрятывали в каземат. Наконец, следствие закончилось и, в ожидании суда, заключенным разрешили свидание с родственниками. Пришли Хмель, Нина Прибоева и Филимоновна.

Аркадий заметно осунулся и побледнел. Троха изменился до неузнаваемости. Его лицо и голова обросли густыми русыми волосами, взлохмаченными настолько, что не было возможности различить, где усы, где борода, где шевелюра. Грустно смотрели глубоко ввалившиеся глаза.

—           Пришли навестить, не забыли... Спасибо, спасибо, — взволнованно говорил Троха, радостно, по-детски улыбаясь.

—           Как можно забыть, что вы! Мы давно хлопочем о свидании, да всё не разрешали, — ответил Хмель, попыхивая трубкой.

—           Уж такие мы важные птицы, берегут нас, чтобы не улетели, — пошутил Троха.

—           Как здоровье мамы, Нина? — спросил Aркадий сестру.        

—           Сам знаешь — у мамы сердце. По-прежнему мается, теперь стало хуже... А тут еще соседушки наши, колокол звонят: «Ну и сынок у тебя, Авдотья! Какая забубенная голова. Весь в деда Бруса уродился». Как будто дедушка только и делал, что в тюрьме сидел.

—           Ладно, черт с ними, пусть языки почешут. Только вот маму жаль, — тихо проговорил Аркадий.

—           Она тоже хотела пойти, да я отсоветовала. Как бы думаю, хуже не было...

Глядя с состраданием на мужа, Филимоновна по привычке пилила его:

—           Сколь раз тебе говорила: «Трофим, копи ума, не бунтуй, не скандаль с начальством», — так нет, не слушал...

—           Не слушал и не накопил... Займи мне пуда два до нового урожая,— невозмутимо и равнодушно отвечал Троха.

—           Шутка-шуткой, а наделали вы дел! Для чего нужно было связываться с крючками? — вмешался Хмель.

—           До каких же пор терпеть, Петрович? — с досадой произнес Троха.

—           Оказывается, нужно было, Ефим Петрович, - мрачно проговорил Аркадий, нахмурив брови,— И теперь, после серьезных разговоров с Трохой, — а Троха кой-чему на фронте научился — я жалею, что не разделался тогда с фараонами по-настоящему. По крайней мере, на душе легче было бы, а ответ все равно один.

—           Правильно, Аркаша, верно, милок! — восторженно сказал Троха и крепко обнял Аркадия.

—           Какие новости в депо? — спросил Аркадий, обращаясь к Хмелю.

—           Особенных новостей нет. «Декаподы» от нас угнали на другой участок. Я опять принял «Жанну»; если выйдешь — будем водить пассажирские.

—           Дело за немногим: выйти из тюрьмы, — горько усмехнулся Аркадий.

—           Почему же они вас не остригут? — спросила Нина брата.

—           Арестанты должны быть страшнее зверя, — пояснил Троха, взъерошив и без того лохматые волосы.

—           Почему вас так строго держат? Свидание не разрешали и на поруки не отдают? — удивился Хмель.

—           Потому что нам приписывают политическое дело - сопротивление власти и существующим законам, — ответил Аркадий.

—           Скверное дело. Похудели вы. Что, плохо с кормежкой? — поинтересовался Хмель, вглядываясь в лица заключенных.

—           Едим до отвала, и еще остается. Остатки доедим, и все равно голодно, — пошутил Троха.

—           Значит, надо вас подкормить, ребята, похудели вы, — повторил Хмель. — Ну, а что вы тут делаете целые дни?

—           Аркадий всё время ходит по камере и молчит. А я — когда сплю, когда пою, когда посвистываю, как скворец. Скучно… Тоска... У вас как? О чем пишут в газетах, Петрович?

—           Ничего особенного. Хахаля у царицы ухлопали — Слыхал?

—           Какого? У ней, слышь, много их было.

—           Самого главного и «святого» — Гришку Распутина.

—           Об этом знаю. А на фронте как?

—           Пока без перемен. Солдаты братаются на досуге, поругивают правителей и начальников, а тем это не по нутру, стараются положение выправить. В общем что-нибудь переменится.

Хмель взглянул на отошедшего в сторону надзирателя и шопотом добавил:

—           Не унывайте, ребята, осудить вас они, кажется, не успеют...

—           Это как понимать? — насторожился Троха.

—           Разговоры такие идут... Кажется, скинут с трона царишку...

—           Это... ежели это не сон, то прямо чудо! Вот когда мы с тобой, Аркадий, доберемся до фараонов. Нам бы только освободиться да деревягой обзавестись. Слышь, Петрович, привези-ка ты мне откуда-нибудь дубовое полено покрепче для новой деревяги.

Троха нетерпеливо двигался, глаза его заблестели.

—           Это дело будущего, а пока рано еще радоваться. Как дела с продовольствием? — спросил Аркадий.

—           По-старому: пайки, не разжиреешь. Но для вас я что-нибудь достану, — обещал Хмель.

—           Спасибо, Ефим Петрович, как-нибудь переживем, - ответил Аркадий.

—           От Леньки Канавина привет тебе, Аркадий,— передала Нина.

—           От Леньки?! — удивился Аркадий и даже отодвинулся от решетки. На его широком лбу остались две красные полоски. — Ленька на меня осердился тогда, а теперь значит...

—           Тогда осердился, а теперь... Вчера был у нас, тебя вспоминал, даже прослезился... мама тоже заплакала... Ну и я ведь не каменная, — добавила Нина, и на ее глазах появились блестящие слезинки.

—           Рано еще обо мне слезы лить. Передай об этом и маме и Леньке. И сама перестань, всё перемелется, мука будет, — сказал Аркадий, нахмурясь.

—           Пока что одна только мука нам с тобой. Видно, правду говорят люди, что ты у нас какой-то непутевый родился, — посетовала Нина.

—           Ты ничего не понимаешь в этом, Нина, и лучше не говори так. Мне и без того нелегко здесь, — проговорил Аркадий, нахмурясь и глядя вниз. Он помолчал и подобревшим голосом добавил:

—           Кланяйся маме, Нина. Успокой ее, скажи, что ничего страшного для нас здесь нет. В общем, немножко солнышка подпусти... Леньку увидишь — и ему привет передай тоже.

—           Он сегодня в поездке. А завтра обязательно придет сюда, — сказала Нина.

—           Свидание кончилось. Расходитесь!— объявил подошедший к окну надзиратель.

—           Ну, что же, друзья, до свидания! Мы уходим, вы тоже не задерживайтесь, — сказал на прощанье Хмель.

—           Мы хоть сейчас вместе с вами, только бы двери отперли, — ответил Троха, нервно потирая непривычные к безделью руки. — Вы не забывайте нас, навещайте!

На следующий день на свидание пришел Ленька Канавин.

Стояла ясная солнечная погода, пригревало, начинало капать с крыш.

—           Слушай ты, храпоидол! Мне муторно на тебя глядеть. Возьми это и, пока я здесь, покури-ка в сторонке,— сказал прямо Ленька мордастому надзирателю.

Тот нисколько не обиделся, охотно взял у Леньки коробку хороших папирос, которые стали уже редкостью й то время, и отошел в сторону.

—           Здорово, ребята! Как вы тут? Шибко тяжко? — участливо расспрашивал Ленька. 

—           Тошно, друг, невтерпеж тошно, — признался Аркадий.       

—           Понимаю, сочувствую, да помочь не могу пока. Но вы не унывайте! — Ленька хитро подмигнул, взглянул в сторону надзирателя, прошептал:

—           У меня в кармане три паспорта и три «белых билета» (документ о непригодности к военной службе), чистенькие, с печатями, только фамилии вписать.

Если вас осудят, я подберу себе несколько орлов, отобью вас у конвоя и — поминай как звали! Махнем на Алтай, и тогда ищи-свищи ветра в поле.

—           Эх, хорошо бы! — воскликнул Аркадий в восторге.

—           Золотой ты парень, Ленька, честное слово! — одобрил Троха.

—           Правильно, золотой... Ты знаешь, Ленька, я тогда погорячился немного из-за Саши, забудем тот разговор,— проговорил Аркадий угрюмо.

—           Брось ты...  Это я был виноват... А знаешь, откуда паспорта у меня и билеты? Березка твоя мне передала. Чувствуешь? Не думал я, что из них, которые в шляпках, настоящие люди бывают...

—           Березка... Саша...

—           Да... Так что вы скажете о плане? — спросил Ленька.

—           План неплохой. И на худой конец мы им воспользуемся, — ответил Аркадий задумчиво.

—           Почему «на худой конец»? Разве есть планы лучше?

—          Хмель говорил — ожидают перемен. Может быть, выпустят без суда.

—           Разговоров много... Славно бы, ежели бы царя скинули ко всем чертям Ладно, поживем — увидим. А в случае чего — имейте в виду мой план и самого меня в придачу.

 


  • 0

#23 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 11 Январь 2019 - 19:54

Глава двадцать третья

В полдень 1 марта 1917 года из Петрограда в Тагил пришла телеграмма о свержении самодержавия и о начавшейся революции.

Радостная весть быстрокрылой птицей облетела заводы, рудники, шахты, депо, мастерские, пролетела по окраинным улицам, постучала в низкие оконца рабочих избенок и громко зазвонила в набатные колокола.

Колокола звонили во всех четырех частях Тагила, сзывая народ на сходку.

На улицах появилась масса народа. Возбужденные рабочие спешили на призывный звон, перегоняя друг друга и громко разговаривая на ходу.

— Слыхали? Кровопийца с престолу скинули!

— Врут, поди... Скинешь его, рыжего черта, ежели он триста годов на нашей шее, как клоп, сидит.

— А вот сковырнули, не посмотрели. И министров будто бы поганой метлой замели...

— И буржуев-богатеев — всех по шеям!

— Свобода, братцы, свобода всему трудовому народу!

— Бегу и ног под собой не чую...

— Я тоже — от самого дома вприпляску...

— А я, кажись, сейчас с такой радости через Лисью гору перескочу!

— Довольно пить нашу кровь! Баста!

На каланче против демидовской больницы ровно, методически звонил пожарный колокол. Точно в испуге, он вздрагивал, стонал и жаловался на свою старость и беспокойство.

Медлительные горняки и спокойные металлурги один за другим подходили к каланче и, подняв широкие бороды, обращались к сторожу:

— В чем дело, Федот, говори скорее!

— Федот, да не тот. Теперь слобода!

Старик важничал и отвечал не сразу.

Он, должно быть, установил какую-то норму поднимающихся к нему бород и, когда их скапливалось до десятка, давал колоколу передышку и бросал вниз скупые слова:

— Тилиграмма с Петрограду: царя скинули. По волостям расходитесь, а которы — в заводской киятр ступайте. Там вам про всё расскажут...

И, кивая в такт удару, Федот продолжал звонить.

Темное, с низким потолком помещение заводского театра было забито до отказа. Люди обоего пола, всех возрастов с нетерпением ожидали начала сходки.

На сцену поставили большой стол и накрыли его ярко-багровой тканью.

Мрачный, чернобородый человек вынес царский трехцветный флаг, с яростью оборвал полотнище, повернул его красной полосой вверх и начал прибивать гвоздями к древку. Затем, с помощью юркого, смеющегося паренька, водрузил флаг над столом и, отойдя в сторону, полюбовался своей работой.

—           Значит, перемена выходит? — поинтересовался пожилой рабочий с обожженным липом, по виду мартеновец.

—           Да, и очень большая перемена, товарищи! — кратко ответил чернобородый.

—           Какая, ежели по флагу?

—           Белая полоска — это царь. Синяя — его помощники, дворяне, капиталисты, вроде Демидова, которые всю жизнь давят трудящихся. А красная — мы с вами — рабочие и крестьяне,— трудовой народ. То был царь наверху, а теперь мы, трудящиеся, — пояснил бородатый и погрозил флагу большим жилистым кулаком.

На сцену решительно вышел огромный, широкоплечий прокатчик Тагильского завода и возмущенно заговорил:

—           Это, конечно, хорошо, что нас, рабочих, красную полосу то есть, кверху поднимают. А белу полосу, самодержавие то есть, почему вниз, а не долой, к черту? А? А синяя полоса так и остается по-прежнему, в середине, на нашей спине то есть? Как это так, господа общественники?

—           Слазь, Иван, послушаем, что умные люди будут говорить, — посоветовал кто-то из первого ряда.

Неожиданно на сцену выкатился толстяк с потным лицом — волостной старшина первой части. Он приосанился, разделил надвое черную лоснящуюся бороду, поправил висевшую на груди медаль и надрывно закричал:

—           Господа опчественники! Мужики! — Голос старшины сорвался и сделался сиплым. Старшина откашлялся и крикнул опять:

—           Мужики, почему вы собираетесь на сходку без разрешения старшины?

Вместо внушительного, когда-то мягкого баса старшины слышались петушиные выкрики, вызывавшие веселье и смех.

—           Я предупреждаю вас, мужики, за беззаконие будете отвечать. Законной власти мы вам не отдадим. Я с кресла не сойду.

—           Вместе с креслом вышвырнем! - крикнул кто-то насмешливо.

Старшина не сдавался, все более распаляясь.

—           Почему императорский флаг повесили вверх тормашками?

—           Потому что император тоже вверх тормашками полетел, — пояснил тот же веселый и озорной голос.

—           Я полицию позову, — угрожал старшина, но получилось опять неубедительно и смешно.

—           Иди-ка отсюда заживо! Попугали, хватит!

—          Знаем, как ты, хапуга, лишние подати с людей обдирал да двухэтажный домище построил! — сердито и звонко крикнула молодая женщина, стоявшая у сцены.

Старшина куда-то исчез.

Официальное сообщение о свержении самодержавия и о начале революции было встречено громовыми аплодисментами. Первым говорил высокий, светловолосый, еще совсем молодой человек, судя по костюму, приезжий. Он ярко изобразил бедственное положение России, ужасы кровопролитной войны, многомиллионные человеческие жертвы, а более всего говорил о вековом угнетении и хищнической эксплуатации рабочих. Затем он обрисовал сущность самодержавия, его развал и неизбежность свержения царя. Простым словом оратор объяснил рабочим, что отныне они сами хозяева, что им самим нужно немедленно перестраивать жизнь на новый лад.

Конец речи утонул в шумном потоке аплодисментов, не смолкавших продолжительное время.

Но властный, покоряющий голос оратора остановил, наконец, поток рукоплесканий. Громко откашлявшись, человек поднял руку и, как величайший манифест, объявил народу:           ,

—           А теперь, товарищи, может говорить каждый желающий.

На мгновение наступила абсолютная тишина. Восторженные взгляды всего митинга были устремлены на оратора, а языки точно прилипли к зубам.

—           Так что же? Никто не желает говорить? — спросил светловолосый, продолжая улыбаться.

—           Как не желаем. Желаем!

—           Всю жизнь молчали!

—           Я сейчас всё расскажу!

—           Разрешите мне для начала!

Из разных сторон зала послышались выкрики, и поднялись десятки мозолистых рук.

—           Говори ты, товарищ! — разрешил светловолосый одному из чернорабочих, который уже пробился к сцене.

—           Господа общественники! Братцы! Милые вы мои! Он говорил про свободу народа, что теперь все равны! Ведь это прямо не выговоришь! Выходит так, что теперь мы все — товарищи! Оно и верно: ведь господами-то нас называли вроде в насмешку: тоже господа, а порты разваливаются — грешное тело видать... А теперь мы все — товарищи и все равны! Ведь эта радость лучше всякого праздника. И ежели наш ворог — царь-государь пошел на дно, так туда и дорога. И знамо дело, нам теперь надо жизнь лучше устраивать. Сперовначалу нам надо вот ту акулу, котора с медалью сюда выплывала, ее надо распотрошить. Довольно поглотала она людей. Вот и всё, милые товарищи! Пущай другие говорят.

Рабочий махнул рукой и, смущенно улыбаясь, спрыгнул со сцены. Взамен ему на сцену поднялись сразу несколько человек, и каждый хотел говорить.

—           О-о, нет! Это, товарищи, вам не сходка! Там вы, бывало, все враз пошумите, а старшина со старостой вынесут свое решение. Давайте заводить новые порядки, будем говорить без галдежа, спокойно, по очереди!— с улыбкой запротестовал председательствующий. Умело, в немногих словах, он предложил порядок митинга, после чего продолжались торопливые, взволнованные речи рабочих,

Говорил прокатчик Тагильского завода:

—           Товарищи! Мы в тяжелом труде металл делаем, на котором вся жизнь держится. Что мы получаем за этот лучший в мире металл «Старый соболь»? Ломаны гроши. А миллионы, облитые нашим потом и кровью, хватают фабриканты, управители, надзиратели и прочая тому подобная сволочь. До каких пор терпеть? Долой живоглотов!

—           Правильно! Долой живоглотов! — кричали рабочие.

Затем говорил старый шахтер с изможденным желтым лицом и большими узловатыми руками. Он был одет в рваный рабочий костюм, покрытый буроватой железно-рудной пылью.

—           Наша жизнь темна, как шахта! И в этой жизни, окроме руды да пустой породы, мы ничего не видим. Каждый божий день, братцы, или теперь по-новому—товарищи, эту руду мы долбим, долбим и долбим... Вот какая наша жизнь. А цари да фабриканты, да ихни помощники, всяка полицейска шкура, жмут нас так, что сок идет. Теперь надо их самих в шахту, пущай узнают, как руда, золото да камни-самоцветы из земли добываются. А ежели которы не захотят, так всю эту пусту породу к черту, на свалку! А вы как думаете, братцы, товарищи?

—           А мы думаем иначе и совершенно наоборот! — раздался протестующий голос из-за кулис.

На сцену вышел средних лет мужчина, одетый в хорошую шубу с пышным бобровым воротником.

—           Разрешите сказать?

—           Говорите, — подозрительно глядя на него, протянул председательствующий.

С заученными манерами профессионального оратора мужчина в шубе вышел на авансцену и заговорил сочным приятным баритоном:

—           Господа! Тьфу! Проклятая привычка!

—           Отвыкайте от проклятых привычек, — насмешливо посоветовал председательствующий.

—           Уважаемые товарищи! Разрешите мне в кратких словах конкретизировать и обосновать свою точку зрения. Теперь уже всем ясно, господа, что в России произошли некоторые социальные сдвиги, именуемые революцией. Революция— это буря, это шквал со множеством бессмысленных жертв, утопающих в потоках крови. Это очень жестоко, а жестокости можно избежать. Революцию можно сочетать с эволюцией, то есть с постепенным развитием и изменением многих социальных явлений и форм, К примеру, здесь говорили об уничтожении бывших представителей власти, о каком-то притеснении представителей зажиточных слоев общества. Правильно ли это, господа... товарищи? Это абсолютно неверный и, я сказал бы, чрезвычайно вредный взгляд. Если вы, господа, хотите управлять государством, то своими силами, силами рабочих, вы никогда этого не сделаете! Необходимо сотрудничество и помощь интеллигенции, инженеров, техников, врачей, учителей, адвокатов и даже полицейских служащих. Да, да, да, не делайте таких удивленных глаз!

Оратор улыбнулся, расстегнул шубу и, заложив руку за борт пиджака, продолжал:

— Эти люди — представители интеллигенции, о которых я говорил, многие годы учились, готовились к умственному труду, к государственной деятельности. Для чего же их отталкивать от себя или, еще вреднее и хуже, — уничтожать? Это нелепость! И с купечеством: для чего угрозы? Конечно, для нужд революции нужно наложить своего рода контрибуции, но чтоб это было в известных рамках, без крови и ужасов. Вот взгляд Временного правительства, который я полностью разделяю и приветствую. Да здравствует революция! Да здравствует свобода! Да здравствует наше Временное правительство! Ура-а-а! — закончил оратор, широко раскрыв розовый рот с черными, подстриженными усиками.

В зале послышались редкие, разрозненные хлопки и тотчас смолкли.

В напряженный момент тишины на сцене появился измятый и сильно сконфуженный пристав Землевич. От гордой осанки и самоуверенного взгляда пристава, так хорошо знакомых тагильцам, не осталось и следа. Обычно вылощенный и бравый, пристав как будто слинял, он съежился и виновато глядел на рабочих.

—           Господа... или, как теперь... то... варищи, — залепетал он робко. — Я... разрешите мне? — обратился пристав к председателю. Председатель враждебно смотрел на пристава.

—           Разрешите? Можно? — растерянно и униженно просил пристав.

—           Говорите, послушаем, — сказал председатель и хитро подмигнул митингу, как одному человеку.

Рабочие с удивлением смотрели на пристава, ожидая, что он им скажет.

Пристав встал на колени и поклонился всему митингу, ударив лбом о пол сцены. Затем он молитвенно скрестил на груди большие выхоленные руки и боязливо заговорил:

—           Братцы, рабочие! Признаюсь, виноват я перед вами! Очень виноват! Но ведь меня обязывала дисциплина. Искренно раскаиваюсь и прошу прошения. Прошу вас, примите меня к себе. Буду выполнять любую работу, буду служить верой и правдой. Отдам народу все силы, все знания, только не казните меня.

—           Надо простить и принять для сотрудничества, — предложил только что говоривший оратор.

—           Ага, простить, принять?! — высоким фальцетом закричал Троха Мосягин. Стуча костылями, он быстро поднялся на сцену и подбежал к приставу. Тот продолжал стоять на коленях, в испуге озираясь по сторонам.

Троха ухватился за блестящие погоны пристава и силой дернул назад. Пристав опрокинулся и прижал жирным задом свои собственные ноги. Рассвирепевший Троха еще сильнее рванул погоны и с треском оторвал их от полицейской шинели. В напряженной тишине золоченые пуговицы громко щелкнули о деревянный пол сцены.

—           Вот они, поглядите! — торжествующе кричал Троха, высоко подняв блестящие серебряные погоны. На одном из них жалко висел серый лоскут шинели.

—           С мясом отхватил! — прошептал кто-то, не то с боязнью, не то с восторгом,

—           Полюбуйтесь! Вот вам эволюция! — крикнул Троха и, бросив погоны на пол, начал со злостью топтать их единственной ногой. Отшвырнув погоны в сторону, как мусор, Троха поспешно вытер рукавом шинели вспотевшее лицо и возбужденно, гневно закричал еще громче:

—           Сотрудничество?! Кто сказал это подлое слово? У рабочего с приставом вот какое сотрудничество.

Троха подскочил к коленопреклоненному приставу и с размаху ударил его костылем по широкому заду. Пристав мгновенно вспорхнул, подобрал полы шинели в быстро убежал за кулисы.

—           Либо они нас, либо мы их! Иначе не может быть! - кричал Троха, задыхаясь от волнения.

—           Ну, это уж издевательство над живым человеком! — со злостью крикнул кто-то из темного угла зала.

—           Слыхали? Слыхали?— кричал Троха, бегая по сцене и стуча костылями. — Мы знаем, чьи это разговоры. И раньше, и сейчас слыхали, каким шелком-бархатом стелет господин адвокат Плотников. Сотрудничать с этой подлюкой Плотниковым, с его дружком приставом Землевичем, потому что они научились, как нашего брата держать в хомуте да хлыстом подстегивать! Кто там распустил нюни: «Издевательство над человеком»? А на фронте нас тысячами истреблять — это не издевательство? А за кого? За чьи интересы гибли на войне рабочие и крестьяне?

В зале была абсолютная тишина. Троха гневно стукнул о пол костылем и, снизив голос до шёпота, спросил:

—           Почему молчите вы, там, в темном углу? Потому, что нечего отвечать. Вы знаете, откуда я сегодня вышел? За что проклятые фараоны, терзали меня в тюрьме два месяца? А его высокоблагородие пристав Землевич печатал меня нагайкой, выбивая признание. А тот, в енотовой шубе, господин адвокат Плотников, который только что исходил здесь елеем, хапнул с моей бабы двести целковых за защиту меня перед Землевичем! Жидкая у вас память, товарищи! Вы, должно быть, забыли и девятьсот пятый год. Забыли, как лучших ребят угнали на каторгу. Макара Пихтина из депо вы знали? Устина Копытцева с железного рудника. Да разве одни они ушли по этой проклятой дороге? Сколько гибнет нашего брата, рабочих! Разве мало все мы гнули спину для князя Демидова Сан-Донато, который, говорят, самовары катериниками кипятил! Мало еще сгорело у домен да мартенов? А у вас, горняки, сколько погребено под обвалами, сколько задохлось в затопленных шахтах? А ну, посчитайте! А господа плотниковы, землевичи да разные спижарные снова оседлали бедноту. Ежели у Временного правительства такая программа, что у Плотникова с Землевичем, так и правительство это временное можно перетряхнуть.

Троха немного успокоился, снова вытер вспотевшее лицо рукавом шинели и продолжал уже тише:

—           Товарищи! Товарищи рабочие! Сейчас нам надо по-хозяйски засучить рукава и всем изо всех сил приниматься за дело, потому что дела у нас горы. Что и как делать — нас научат передовые товарищи, те самые светлые головы, которые самодержец в тюрьмах держал и которым теперь революция дала свободу. А пока, по-моему, нам вот что надо делать, товарищи: сначала отобрать подчистую богатства у богатеев. И даже отобрать у Демидова заводы и рудники. Они ему ни к чему, все равно в трубу пустит с пустой головы, А нам, рабочим, всё это нужно до зарезу. Потом вместо полиции надо своих хороших ребят поставить, чтобы порядок настраивали. Теперь, начальство, которое заодно с жандармами гнуло рабочих, надо гнать ко всем чертям! После этого нужно отправить в переплавку «освободителя», который всю жизнь прижимал трудовой народ, и самого Демидова с генеральскими эполетами, который пил рабочую кровь, — всех в печь для переплавки!

—           Правильно-о! — закричали сотни голосов.

Творение великого Тадолини! О, варвары! — простонал адвокат Плотников, направляясь к выходу.

 

—           Подождите, вы еще не то увидите, несчастные тадолини!— крикнул Троха, гневно пристукнув костылем. — Вот так, товарищи… А потом возьмемся за переделку всей жизни по-своему... И когда сообща будем обсуждать все наши дела да все разом примемся за работу, так она хорошо пойдет и без золотопогонных помощников.

—           Правильно. Правильно, товарищ! — председатель схватил руку инвалида, затем заключил его в сильные объятия и горячо поцеловал.

—           Правильно! Ура-а-а! — заревели опять сотни голосов. И под громкое «ура» десяток рук вскинули Троху под самый потолок театра.

Митинг кончился уже ночью. Троха шел домой вместе с Аркадием.

От всего пережитого в этот день он сильно устал, но был возбужден и радостен.

Аркадий шел молча, погруженный в какие-то новые думы.

—           Ну, Аркадий, дожили мы с тобой до светлой радости! Не успели нас упрятать в Сибирь жандармы. Теперь мы до них доберемся. Ты что, Аркадий, как воды в рот набрал? - спрашивал Троха товарища, которого особенно полюбил за время совместного пребывания в тюрьме.

—           Я все еще не могу собраться с мыслями. Всё это такое... Я очень многого не понимаю и не знаю, что теперь делать... А почему ты так истошно кричал и волновался, когда выступал на митинге? Мне кажется, всякое дело нужно выполнять спокойнее. Ведь когда человек волнуется, то он плохо думает и может наделать ошибок,— тихо проговорил Аркадий.

—           Это я после фронта сделался такой... Аркаша, милый, если бы ты знал, что я пережил на фронте! Голод, холод, газы, ранения, обиды всякие... А за кого? И вот еще эта история дополнительно... Но зато уже теперь... Теперь свободно вздохнут рабочие люди! Не поверишь, Аркаша, хоть я и на костылях, а мне кажется, что на крыльях лечу, честное слово. Такая радость!

—           Для нас с тобой радость вдвойне. Не случись революции — осудили бы нас. А теперь мы снова на свободе. Вот она какая свобода! Конечно, за свободу мы будем драться, Троха! — взволнованно сказал Аркадий.

 


  • 0

#24 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 12 Январь 2019 - 11:33

Глава двадцать четвертая

Шла весна 1917 года. Рабочие демидовского Урала сбросили тяжелые оковы и впервые праздновали сияющий солнцем май.

Мрачные улицы Тагила расцвели красными знаменами, которые, как пламя, будили мятежные мысли, звали на борьбу с врагом, внушали уверенность в победе.

Люди спешили к главной демидовской конторе на демонстрацию.

Наспех сооруженная на площади трибуна была украшена хвоей и цветами. Тысячи людей окружили ее сплошной стеной. Оркестры играли бурную «Варшавянку», бросая, казалось, наэлектризованные звуки в глубину ликующей толпы.

Хмель и Аркадий чрезвычайно жалели, что запоздали на демонстрацию. Они только утром привели из Екатеринбурга пассажирский поезд и пока сдали паровоз, вымылись и приоделись, время подвинулось к полудню. Выйдя на Салдинскую, друзья увидели демонстрацию, которая лавиной двигалась им навстречу, в направлении вокзала.

«Вста-вай, под-ни-май-ся, ра-бо-чий на-род!

Иди на вра-га, люд го-ло-о-о-одный», — высоко тянули сотни молодых голосов, а низкие и сильные, как удары молота, голоса стариков бодро подхватывали:

«Раз-дай-ся крик мес-ти на-ро-о-о-дной,

Впе-ред, впе-ред, впе-ред, впе-ред, впе-ред!»

—           Гляди-ка! Троха! — сказал Хмель Аркадию. Они остановились в сторонке, чтобы пропустить головную часть колонны, с восторгом рассматривая ее.

Впереди всех, с красным знаменем в руках, гордо выступал Троха. Он, казалось, не чувствовал массивной дубовой деревяги, стараясь сохранить солдатскую выправку и военный шаг.

—           Да, Троха хоть сейчас на баррикады, — улыбнулся Аркадий.

—           Слушай, а кто же рядом с ним, бородатый? Ты не знаешь, Аркадий?

—           Не знаю, кто такой.

—           Мне кажется, он с нашим поездом сегодня ехал. Что за черт! Будто где-то я видал его, — неуверенно говорил Хмель.

—           Пойдем теперь я мы, — сказал Аркадий. Они влились в поток демонстрации и зашагали под бодрые звуки марша.

—           Что за фокус? Где я его видел? Особенно эти острые, строгие глаза? — в десятый раз спрашивал себя Хмель и, не припомнив, ворчал от досады.

Он был окончательно поражен, когда на митинге у вокзала бородатый спутник Трохи выступил с речью. Ефим Петрович протолкался на другое место, чтобы видеть оратора в лицо, и в упор глядел на него. Порой ему слышались знакомые, очень родные нотки, но затем они неуловимо исчезали, а память отказывалась восстановить их.— И до чего досадно, никак не припомню — шептал он Аркадию.

—           Вот далось тебе! Спросишь потом у Трохи. Он, наверное, знает, если рядом шел.

—           Да не мешайте вы слушать! — огрызнулся пожилой, бритый металлист, стоявший сзади Хмеля. Но потом он смягчил свое раздражение и тихо пояснил:

—           Приезжий это. Слышите, как говорит. Разве у наших такие головы бывают?

—           Теперь вырастут и у нас, — уверил Хмель.

—           Когда еще вырастут! — сказал металлист с сожалением.

Много говорилось пламенных речей, море рукоплесканий кипело вокруг трибуны. После окончания митинга Хмель с Аркадием отыскали соседа. Троха сиял. Неугомонный фронтовик был одет в защитную гимнастерку с большим красным бантом и выглядел браво, по-боевому. Только не было ноги и солидная деревяга портила общее впечатление.

—           Да ты, Троха, героем сегодня! — одобрил Хмель, здороваясь с приятелем и внимательно разглядывая его.

—           Сегодня на нашей улице праздник. А что касается деревяги, — Троха уловил взгляд Хмеля, -  так не беспокойся. Уж эта выдержит, с кем бы там драться ни довелось. Дубовая, из твоего полена, — похвалился он.

—        Скажи-ка, кто это с тобой бородатый был?

—           Где? Когда? — притворился Троха, точно не понимал, о ком его спрашивали,

-             Который сегодня с трибуны говорил. Будто я где-то с ним встречался.

—           Не знаю, не знаю. Это приезжий, а кто такой — не знаю. Вот что: пойдемте-ка в наш благословенный Вересовник, засядем в тень черемухи у Прибоевых и поболтаем на досуге, чайку попьем.

—           Я, кажись, не приглашал тебя, — рассмеялся Аркадий.

—           Мы и без приглашения можем. Пошли!

—           Пойдемте. Эх, и жарко же раскалилось сегодня небесное светило! — отпыхивался Хмель, с неудовольствием заглядывая на яркое солнце.

—           Да, калит прилично, — подтвердил Аркадий.

—           Шагай скорее, гренадер!— торопил Хмель Троху.

—           Куда спешишь? Меня должен нагнать один приятель. Да и так спешить некуда. Праздник.

—           Какой приятель? Кто такой?

—           Тот, что с бородой.

—           Троха! Не буди во мне зверя! Кто он такой? Говори! — угрожал Хмель.

Но Троха оглянулся назад и примиряюще сказал:

—           А вот и он, догоняет. Значит, не о чем и говорить.

Следом за ними шел бородатый человек, в котором Хмель сразу узнал спутника Трохи. Белая косоворотка, затянутая черным пояском, черная широкополая шляпа, брюки, заправленные в сапоги, и широкая русая борода делали его похожим на народника.

—           Что за тип такой несовременный! Из каких он глубин выплыл? — с возрастающим удивлением говорил Хмель.

—           Вот теперь, когда на нем шляпа, я сразу узнал его, — заметил Аркадий.

—           Как узнал, с какой стороны?— не понял Хмель.

—           Он сегодня ехал с нашим поездом. А когда мы стояли в Невьянске под набором воды, так он подходил и что-то всё время заглядывал на «Жанну». Ты в то время был у дежурного по станции.

Незнакомец приближался, стараясь скрыть в пышной бороде улыбку радости. Хмель стоял неподвижно, запустив всю пятерню в свои кудри, и глядел на незнакомого человека, как на привидение. Затем и бородач и Хмель одновременно взмахнули руками и с криками побежали навстречу друг другу.

—           Макар Иваныч! Вот так раз! Ох, ты леший! А ведь я тебя не узнал!

Хмель с разбегу схватил Пихтина в объятия и прилип к его пышной бороде.

—           Что это борода-то у тебя настоящая или как? Откуда ты, из каких земель, и какими судьбами? Да рассказывай скорее.

—           Как рассказывать, если ты задушил меня? - смеясь отвечал Пихтин. Они долго жали друг друга в объятиях, оглашая улицу восклицаниями.

—           А ведь я тебя никак бы не узнал. Честное мое слово! Слушал, как ты говорил, и — никак! Вот что-то знакомое, а уловить не могу.

Хмель все еще продолжал жать руки друга, не переставая восторгаться.

—           И Троха, шельмец, ничего мне не говорит! Ну и ну! Так какими судьбами?

—           Судьбами революции, друг мой! Приехал сегодня утром с шестьдесят первым.

—           Так это, значит, я и вез тебя!

—           И надо заметить — вез неважно.

—           Что же делать. Довели до ручки весь транспорт,— оправдывался Хмель.

—           Вы долго тут будете друг другом любоваться? - осведомился Троха.— Пойду-ка я отдохну на завалинке.

—           На дубовой ноге и устал! Впрочем, и в самом деле: что мы среди улицы остановились? Пойдемте ко мне,— предложил Хмель.

—           К тебе? — спросил Пихтин.

—           Ну, да. А ты где остановился?

—           Пока здесь, на дороге, — улыбнулся Пихтин.— Я с поезда и прямо на демонстрацию. Надо бы поскорее со своими повидаться, да не знаю, где живут.

—           Немного неудачно получается. Марфа Ильинична выехала, — сказал Хмель.

—           Эх, как нехорошо! А дочка? Сашу хочу немедленно видеть.

—           Ты ее и увидишь, но без посторонней помощи все равно не узнаешь, — заверил Хмель. — Пойдемте ко мне, кстати, моя Никаноровна где-то пирог печет.

Пихтин стоял в нерешительности.

—           Лучше всего пойти ко мне, под черемуху,— скромно предложил Аркадий.

Пихтин только сейчас обратил внимание на стройного, широкоплечего юношу с русой шевелюрой и еле пробивающимися усиками.

—           Кто этот молодой товарищ? — спросил он Хмеля.

—           Не узнаешь? Это мой помощник, друг и правая рука на паровозе.

—           Ах, вот что! Сегодня утречком, на заре, в Невьянске я любовался им. Какая, думаю, хорошая молодежь растет на Урале. А чей такой?

—           Ты вглядись: может, узнаешь, — советовал Хмель.

Пихтин еще раз внимательно посмотрел на парня.

—           Будто что-то знакомое в нем есть, но... не знаю.

—           Вы меня точно невесту разглядываете; я даже смутился немного, — заметил Аркадий с улыбкой.

—           Не узнаешь? — подзадоривал Хмель.

—           Ты меня узнал? Двенадцать лет прошло, чудак-человек! В то время этот юноша, наверное, под стол пешком ходил, — сказал Пихтин.

—           Этим транспортом я раньше пользовался. А двенадцать лет назад мы с вами, Макар Иванович, вместе на массовки ходили и товарища Сергея слушали, — скромно напомнил Аркадий.

Пихтин на момент остолбенел, затем, всплеснув руками, крепко обнял Аркадия.

—           Вылитый дед Брус! И как это я сразу не узнал! Экий ты, брат, вымахал! Ну и здоров!

—           Не жалуюсь, — усмехнулся Аркадий.

—           Вот так-так! Вот так Аркадий! — Пихтин хлопал Аркадия по плечу, продолжая его рассматривать.

—           Ну, как будто всё переговорили. Кстати, и нога моя отдохнула. Можно двигаться, — сказал Троха, поднимаясь с завалинки, на которой сидел.

Вопросы сыпались с обеих сторон, часто оставались без ответов, перебивались другими вопросами.

Возбужденные встречей, друзья незаметно пришли к огороду Прибоевых и направились под распускающийся куст старой черемухи.

—           Мама, раздувай самовар, разводи пары! — сказал Аркадий матери в открытое окно избенки.

—           Самовар горячий, можно хоть сейчас чай пить, — ответила Авдотья.

—           Вот и хорошо! Мы решили чаевничать под черемухой. Не возражаешь?

—           Хорошо. Ты унеси-ка самовар по пути. Прими его в окно. А я посуду захвачу. Кто это с вами незнакомый?

—           Придешь — узнаешь.

—           Какая же чудесная штука — жизнь! — говорил Пихтин, располагаясь под черемухой. — Вот и еще встретиться довелось! Ну, как жили, что делали? Рассказывайте!

—           Жизнь наша — болотце. И рассказывать не о чем. Всё так обычно. Расскажи уж лучше ты о себе,— нехотя ответил Хмель.

—           Я плохой рассказчик. Да и о чем рассказывать?

—           Слышал  я, как ты говорил сегодня. Крепко говорил. Толково. Один дядя спорить со мной начал. Приезжий, дескать. Наши так не говорят.

—           То разговор не о себе, о нас, — значительно сказа Пихтин.

—           Все равно, рассказывай и «о нас».

—           А это в трех словах: боролись, победили, но... Впереди еще большая и горячая работа.

—           И поработаем! Силы в народе много. Нужно только  взяться, — добавил Троха, садясь рядом с Пихтиным.

Пришла Авдотья с подносом в руках.

—           Здравствуйте, люди добрые, знакомые и незнакомые! — сказала она, поклонившись.

—           А кто незнакомые? Я, может быть? — усмехнулся лукаво Хмель.

—           Вы мне уже глаза намозолили, — ответила Авдотья, вопросительно взглянув на Пихтина.

—           А этот патриарх тебе знаком? — спросил Хмель в снял шляпу с головы Пихтина.

—           Ох, милые вы мои, да ведь это Макар Иванович! Откуда же ты появился? Здравствуй, дорогой ты наш гость! — воскликнула Авдотья, и слезинки радости выступили на ее глазах.

—           Здравствуй, здравствуй, Авдотья Иосифовна! Все-таки узнала каторжника. А приехал я из далеких краев.

—           Как ты оброс там на чужбине. Надолго ли к нам?

—           Поживу пока. Поработаю.

—           Опять в депо пойдешь или как? — спросил Троха с любопытством.

—           Не знаю. Смотря по обстоятельствам. Откровенно сказать, я еще не подумал об этом... А как хорошо здесь! Всё такое знакомое, близкое, и всё будто видел совсем недавно — так в памяти держится. Верите ли, куда ни посмотришь: и вокзал, и депо, и улицы, и этот куст черемухи, и даже вот этот сильно помятый самовар —так дороги и милы, что и не выразишь... Прошло двенадцать больших годов! Это почти четверть жизни!

—           Да, время летит, — подтвердила Авдотья. — Я ведь как сейчас вижу этих мордастых Рыкало и Брехунца, когда они тебя арестовывали.

—           Заметь и оцени, Авдотья: от вас меня увели тогда, и к вам же я теперь вернулся. А как ты живешь?

—           Всяко приходилось. В нужде да в горе жизни и незаметно. Теперь рада-радешенька — детей вырастила. Стало лучше. И жизнь при новой власти будто бы легче начинается.

—           Поработаем, Авдотья, всё перестроим на новый лад, и жизнь пойдет по новым рельсам. А молодежь растет. Аркадий-то, смотри-ка, как тополь. Наверно, всем девчатам на загляденье.

—           Хороши наши ребята, только славушка худа, — припомнила Авдотья слышанную когда-то песню.

—           А что такое?

—           Было кой-что... — уклончиво ответила она.

—           Так, пустяки разные случались... от избытка энергии,—пояснил Хмель.

—           Вы бы на вокзале встретили да поскорее рассказали ему всё подробно, — вставил Аркадий.

—           Пустяки. Энергию эту мы переключим на что-нибудь полезное. Молодость — что динамит: направь на дело — даст большую пользу, не досмотри — натворит разных бед, — говорил Пихтин, любуясь Аркадием. — Так ты, Петрович, из него помощника, говоришь, выковал?

—           У него с детства была большая тяга к этому делу. Наверное и сам помнишь. Старается парень. Упорству и способности позавидовать можно. А это главное. В общем, живем, растем и старимся.

—           Хорошо. Года через два и право управления получит.

—           Это бы и сейчас можно, да разве дадут?

—           А почему бы и нет?

—           Ты думаешь, что-нибудь изменилось? Нет, всё еще по бородам людей ценят.

—           Это намек? — спросил Пихтин, погладив свою патриаршую бороду.

—           Нет, серьезно. В этом отношении пока нет никаких  перемен.

—           Значит, надо их делать, перемены...

—           Верно, надо... Расскажи, как тебе жилось эти годы? — спросил Хмель.

—           Всякое бывало. И каторга, и «вольное» поселение,  и побеги, и эмиграция.

—           А что, правда, будто тебя в кандалах держали,  Макар Иваныч? — спросила Авдотья.

—           Позванивал первые три года.

—           А потом?

—           Поселение, побег, заграница... А там уже легче.

—           Какие порядки были у царя! Не воровал, не убивал, а вот поди ты: закуют в цепи и ходи с ними, — с глубокой жалостью сказала женщина. — Тяжелые они, кандалы-то?

—           Не кандалы тяжелы, Авдотья, тяжела неволя, - мягкой улыбкой отвечал Пихтин. — Кандалы — что! Их и снять можно умеючи. А вот неволя — это хуже. Ее нелегко сбросить. Когда чувствуешь, что каждую минуту находишься в цепких лапах тюремщиков, когда за каждым твоим шагом зорко смотрит несколько жандармских глаз, и твоя воля всё время находится под тяжелым гнетом, — вот когда становится невмоготу. Особенно тяжело бывает весной, когда начинает таять снежок, пробивается скудная травка, зеленеют чахлые деревца, птицы на ветках засуетятся,—такая навалится тоска—жизни не рад,

В такие минуты каждой козявке завидуешь. Вот, думаешь, ничтожное существо, а оно свободно. Никто его не  стережет и в цепи не заковывает. А теперь, вот она, свобода, люди, воздух — всё такое хорошее, близкое! Эх,  товарищи, хорошая штука жизнь и особенно жизнь на свободе!

К черемухе подошла Филимоновна. Несмотря на  теплую погоду, она замотала голову большой шалью,  из-под которой виднелись лишь толстый нос и злые серые глаза.

—           Здравствуйте! — проворчала она недружелюбно и села на конец скамейки рядом с Аркадием.

—           Чайку выпьешь? Налить? — спросила Авдотья.

—           Зуб... Покою мне от него нету, — отмахнулась Филимоновна.

—           Выпей горячего — утихнет. Пей за компанию, только угощать-то нечем, — сказала Авдотья, разливая из самовара чай.

Филимоновна вылила чай в блюдце и, шумно обдувая, принялась пить. Бросив взгляд в сторону супруга, она сварливо проворчала:

—           Дождались с этой войной да революсией. Ура! Свобода! Руки и ноги вверх, а зубы на полку. Спасибо им за эту слободу!

—           Кого ты бранишь, Филимоновна? — осведомился Пихтин, улыбаясь в бороду.

—           Вот их, которы с красным флагом по улицам ходят. А ты меня как знаешь? — угрюмо взглянув на Пихтина, спросила Филимоновна.

—           Да так уж, знаю...

Она сдвинула в сторону шаль и воззрилась в лицо Пихтина.

—           Ой, родимые, да ведь это вон кто объявился! Уцелел-таки безбожник! — с удивлением закричала баба, привстав со скамьи и оглядывая всех присутствующих.

—           Захотелось на вас поглядеть и объявился, — подтвердил Пихтин, поглаживая бороду.

—           Ну, теперь Трошка мой совсем от рук отобьется.

—           Опять за то же. Радовался я, когда у тебя зубы заболели. Думал, меньше болтать языком будешь! А нет, ничего не помогает, — с сокрушением сказал Троха.

—           Как так, Филимоновна? Почему от рук отобьется?— весело спросил Пихтин.

—           Так. Теперь ни бога, ни царя у него нету. А стыда да совести и раньше не бывало. Ну, царя-то, может, и мне не шибко жаль, а бога зачем трогать? Кому он мешает?

—           Разве он его трогает?

—           А разве нет? Иконами крынки с молоком покрывать вздумал.

—           Покрывал, Потому что надоело мне с пылью да с тараканами молоко глотать, — пояснил Троха.

—           Вот видите! Сам признается. Вы не знаете этого фулигана! Он Миколая-чудотворца — под гвозди, вместо ящика, Егорием Победоносцем в сенях окошко заделал, а в рамку, котора со стеклом, какого-то косматого старика посадил. Это, говорит, тоже чудотворец. Когда я заругалась на него, так он меня так обложил, что... Это, говорит, самый главный чудотворец, который наделает чудес на весь свет. А вчера еще лучше: карасину нету, так он зажег свечку подвенешну и до полночи книжки читал. А табачище-то, господи, — зелено кругом, как в кузнице, И смеется: это вместо ладану! Неужели царь небесный потерпит вас за это? — спросила Филимоновна строго обратясь к Пихтину.

—          Потерпит, — сказал задумчиво Пихтин. — Однако, ты, Троха, крой поаккуратнее все-таки. С религией воевать надо умеючи.

—           Вот я и говорю, — затрещала было Филимоновна. Но Троха резко оборвал ее:

—           Довольно болтать! Хватит!

—           Какой приседатель нашелся на родну-то жену, фарамыга непутевая! — выругалась Филимоновна, но тут же успокоилась, развязала шаль и обратилась к Авдотье:

—           Налей еще одну, ежли есть. Пьется после селедки.

—           Ты на мою Ренцивену, Макар Иваныч, не гляди, красоту не сглядывай. Надо о деле поговорить. Делов у нас в Тагиле пропасть, — сказал озабоченно Троха.

—           И не только в Тагиле, — добавил Пихтин.

—           Я в Тагиле живу, об нем и забочусь. В других местах тоже люди живут — сделают, что надо,—угрюмо  возразил Троха.

—           Сделаем свое дело и мы, Троха. Для этого и по земле ходим, — проговорил Пихтин.

Теперь им овладело какое-то беспокойство. Многословные и беспорядочные разговоры он слушал уже рассеянно, на вопросы отвечал односложно и, наконец, признался:

—           А все-таки, надо мне насчет семьи узнать, товарищи. Сейчас это мое единственное желание.

—           Какая досада, что Марфа Ильинична уехала.

—          Вы бы мне рассказали хоть, где они квартируют.

—           Это можно. Я вас в любое время могу проводить туда. Только сначала, Макар Иванович, выпейте чаю,— сказал Аркадий, подвигая гостю чашку остывшего чая.

Немного спустя глухо хлопнули старые ворота Прибоевых.

—           Кого это бог несет? — удивилась Авдотья и поспешно ушла во двор. Вскоре она вернулась в сопровождения Нины и Саши. Девушки держали Авдотью под руки, кричали ей: «И еще раз с праздником 1 Мая!» На ходу, по очереди ее целовали и громко смеялись.

Авдотья отбивалась от поцелуев, но, заражаясь весельем, тоже смеялась вместе с девушками.

Они подошли к черемухе и остановились.

-        Поздравляем вас с праздником Первое мая, товарищи! — приветствовали девушки сидящих под черемухой. Увидя незнакомого бородатого человека, они смутились и отпустили руки Авдотьи.

—           Присаживайтесь к самовару, — предложила Авдотья. — Не стесняйтесь.

—           А мы и не стесняемся, — как-то по-детски сказали они в один голос и еще больше смутились.

Девушки были одного роста и, точно сестры, одинаково одеты в скромные темно-синие юбочки и блузки-матроски, с красными бантиками на груди. И улыбались они одинаково: белозубо, с милыми ямочками на щеках. Если бы лицо, брови, глаза и волосы Саши были светлее, а лицо, брови, глаза и волосы Нины потемнее, то всякий принял бы их за родных сестер.

—           Что вы остолбенели, сороки-белобоки? — спросил Аркадий шутливо.

—           Мы не остолбенели, — опять в голос ответили девушки и громко рассмеялись.

Все глядели то на Пихтина, то на Сашу. А Пихтин приподнялся с земли и стоял на коленях, рассматривая девушек.

-         Вот наша молодежь, товарищ приезжий, — сказала Авдотья. —Эта светленькая — мастерица Марфы Ильиничны, чернявочка — ее дочка, Саша.

Теперь все взгляды устремились на Пихтина. Он по-прежнему стоял на коленях и улыбался, а слезы брызнули из его глаз, побежали по бороде, капали на землю.

—           Саша, доченька... — негромко произнес Пихтин, быстро встал и шагнул к дочери, протягивая дрожащие руки.

Саша вдруг перестала улыбаться. Она широко раскрытии глазами смотрела на отца и, громко заплакав, бросилась в его объятия.

—           Сашенька, какая  ты... совсем взрослая стала, — шептал Пихтин, вытирая невольные слезы.

Девушка смотрела на отца, как на привидение, плакала, смеялась и несмело гладила его пышную бороду.

—           Ну, расскажи, Сашенька, как вы живете, как ты, как мама... Она здорова? — спрашивал Пихтин, крепко прижимая к себе дочь и целуя ее мокрую от слез щеку:

—           Мама приедет завтра... Она уехала в деревню. А как жили... Я не знаю... Ты совсем приехал к нам, папа? - спросила Саша, улыбаясь и плача.

—           Навсегда, Сашенька! Теперь уж нас никто не разлучит.

—           Какое счастье! Как хорошо! А мама-то, мама как будет рада! — шептала Саша.

Все уселись в кружок, и снова полились разговоры.

—           Как молодежь растет, боже мой! Аркадий, Нина, Саша— совершенно взрослые люди! А какие они были тогда...

—           И мы не отстали — ближе к могиле шагаем,— добавил Хмель.

—           До могилы и нам, старикам, еще далеко, — заметил Пихтин, улыбаясь в бороду. — Смотрю я на всех вас, друзья, и всё не верится, всё кажется сном... Как это всё чудесно — не выразишь...

После обильного чаепития все разошлись и уселись в тени, кто, где мог. Троха озабоченно подсел к Пихтину.

—           А я, Макар Иванович, к тебе с разговором. Вот о чем я с тобой хотел посоветоваться. Революция у нас хотя и налицо, а не всё нравится мне. Прямо скажу.

—           Слава тебе, всевышнему! Видно, образумил дурака моего! — перекрестилась Филимоновна, держа в растопыренных пальцах левой руки блюдце с чаем.

—           Что же тебе не по вкусу? — осведомился Пихтин, слегка прищурясь.

—           То, что перекраивать революцию надо.

—           Разве этот покрой не хорош?

—           Не по рабочему плечу он. Революция хотя и новая, а порядки-то старые. Одно лучше — собраться да поговорить можно. Да городовой в зубы не заедет.

—           И в снег не столкнет, — напомнил Аркадий.

—           Ну, я у него, фараона, тоже в долгу не остался, - скороговоркой бросил Троха и, обратясь к Пихтину, продолжал:

—           Порядка, Макар Иваныч, мало, а всяких гадов - хоть пруд пруди, — кругом ползают. И получается такой итог: которые раньше нас гнули, они же и теперь гнут; только немного перекрасились да «сильный державный» петь перестали. Нет, ты не перебивай, подожди. Я тебе всё по порядку выложу. Возьмем, к примеру, милицию. Из кого она должна состоять? А в ней кто? Всякие кулаки Да подрядчики, как склизкие налимы вползли. Фильку Чулкова знаешь? Кровосос — куда лучше. Начальником милиции на Ключах. Таких много. Да и сама-то власть на хоровод смахивает. Всё заворачивает уполномоченный Временного правительства, а возле него, вроде сопливого парнишки, совдеп топчется. А кто в совдепе? Опять же все шкурехи, которые от войны скрывались да мурло вот такое наели; денежки в карманы клали, дома наживали. В совдепе, почитай, сотня членов наберется, а наших ребят там раз-два — и обчелся. С Высокогорского — Бархатов да с Тагильского завода — Сенчугов. Вот и все. Так разве они смогут там, в этой стае шакалов, наши рабочие интересы защищать? А ведь все политические вопросы решает совдеп с уполномоченным Временного правительства.

—           А в рудкомах, завкомах и желдоркомах будто свои, надежные ребята поставлены, — сказал Хмель, всё время внимательно слушавший разговор.

—           Так-то так. Да нескладно получается. В завкомах-то свои ребята сидят, да ходу им нет. Узда надета. Представитель Временного правительства не скрывает, что политику делает он, а хозяйственные да экономические вопросы пусть-де решают комитеты. А разве политику от этих вопросов оторвешь? С продовольствием, сам понимаешь, похвастать нечем. Ренцивена-то моя права. Хоть зубы на полку убирай. Совдеп да уполномоченный советуют комитетам: доставайте хлеб, кормите рабочих! А где его достанешь, если в продовольственной управе эта подхалюза — эсер Кондратьев сидит и из всех сил старается голодом морить рабочих? Вот какие дела, Макар Иваныч! Положение хуже губернаторского. Сейчас читаешь в газетах: партийная борьба, борьба партий — всё одно и то же, и ни черта в этом деле не поймешь. Ты послушай, что у нас теперь в Тагиле делается. Устраиваем мы митинги, собранья до полуночи, голосуем, марсельезу поем, как сегодня, и будто всё в порядке, а на деле друг на друга зубы точим. И все этакими стаями. У нас и сейчас в Тагиле тыщи две меньшевиков насчитать можно, с тыщу эсеров и полтыщи кадетов наскребется.

—           А сколько большевиков? — нетерпеливо перебил Пихтин.

—           Знаю, что про них будешь спрашивать, а ответа не имею. Почему — скажу потом.

—           Пойдем-ка, Авдотья, по домам, зевая, сказала Филимоновна.— Этот мой оратель проговорит до утра.

—           Пора — это верно. Помоги мне посуду унести.

Женщины ушли. На землю спускались майские голубые сумерки, на небе зажигались тихие звезды.

—           Ушла моя ненаглядная, вот и хорошо, — далеко не ласково сказал Троха, глядя вслед уходящей супруге. Да, так в этой нашей карусели верх берут пока что меньшевики. Главное — их больше всех, а второе — уж так они хорошо щебечут, так сладко у них получается, что лучше и хотеть не надо. Опять же газеты в их распоряжении. Главные воротилы у них: Козлов Алексей — божий человек, Словцов Алексаша да Ванька Лощенов. Паутину свою они свили на Высокогорском и, частично, на Пермской дороге. А всю служилую челядь и мелкоту взял под свое подбитое крылышко эсер Алексеев и его братия. Они нашептывают рабочим, стараются переманить к себе; улов у них, правда, небогатый, но и мы успехами похвалиться не можем. Нет у нас этих успехов, прямо говорю.

—           Кто это «вы»? — спросил вдруг Пихтин.

—           Да мы, большевики.

—           Ах, вот как!

В сумерках глаза Пихтина блеснули какой-то особенной теплотой и радостью. Он взволнованно встал со скамейки, потер руки, точно на морозе, и сел на прежнее место.

—           Да, так! А ты почему удивился? — насторожился Троха.

—           Милый ты мой, безногий гренадер! Как ты вырос за эти годы! Молодец! Вот что значит рабочее чутье!

—           Надо ругать, а ты хвалишь, — сконфуженно и тихо сказал Троха.

—           За что ругать?

—           За то... Сам-то я понял, в которой стороне правда и наши рабочие интересы, а вот другим растолковать не умею. Надо бы разъяснить где-нибудь на собрании — что и как, а язык шубный. Думаю будто и ладно, а когда выступаю громить меньшевиков — язык плохо работает, и даже на матерщину тянет со злости.

—           Врет из скромности, — вмешался Хмель. — Если бы ты знал, какую речь он отгрохал на первом митинге после свержения! Рассказывают, с полчаса громыхал. Да так, что весь рабочий класс ревел от восторга и качал оратора до самого потолка. А потом даже в газете было опубликовано: «Речь инвалида империалистической войны тов. Мосягина».

—           Ого! Да ты совсем молодчина, Троха! Значит, война тебя научила?

—           Кой-чему научился. А так как наука-то обошлась дорого, — Троха шевельнул своей деревягой, — так и использовать ее надо лучше.

—           О чем ты? Я что-то не понял, — признался Пихтии.

—           Все о том же. О борьбе... А ты, пожалуйста, не перебивай меня. Я, видишь, вроде доклада тебе делаю.

—           Хорошо, хорошо. Я слушаю, — улыбнулся Пихтин.

—           Так вот я о чем еще хотел тебе сказать. Будто и руки у нас в мозолях, и программа наша ясная и самая подходящая для рабочих, а рабочие еще не все с нами. Ведь если бы их всех в одну армию собрать да всё по-настоящему объяснить, так это какая была бы силища! И что бы осталось от всяких там меньшевиков да эсеров? Летели бы с них пух и перья! И черт знает, как обидно, что правда на нашей стороне, а показать ее мы пока не можем.

А я чувствую, Макар Иваныч, вот всем нутром чувствую, что все мужики в большевики пойдут, потому что им, чертям, это интересно! А вот когда пойдут — неизвестно. Поэтому я и сказал, что не знаю сколько в Тагиле большевиков. Сегодня их маловато, а завтра сразу прибавится.

Троха замолчал. Он медленно вытер вспотевший лоб и выжидающе посмотрел на Пихтина. Пихтин молчал, флегматично покуривал и задумчиво рассматривал голубую мерцающую звезду.

—           А ты как думаешь, Макар Иваныч? — не вытерпев паузы, спросил Троха.

—           Как думаю я? — точно очнулся Пихтин. Он зажег потухшую папироску, выпустил легкий дымок. — А как думаешь ты, Ефим Петрович? Ты, Аркадий? — неожиданно спросил он молчавших приятелей.

—           О чем это? — не понял Хмель.

—           Как о чем? О жизни, о борьбе, о революции.

—           Это вопрос сложный. Я знаю, что бескровных революций не бывает, что жертвы неизбежны, но участвовать в революции с ружьем в руках, я, пожалуй, не смог бы. Вот если бы мне поручили действовать на какой-нибудь машине, например, управлять бронепоездом,— это с удовольствием, — проговорил решительно Хмель.

—           А ты, Аркадий? — спросил опять Пихтин.

-             Я с тем же удовольствием буду ему помогать.

—           Не то! Я спрашиваю: революцию делать будешь? Драться согласен?

—           Не задрожу. Паразитов развелось, действительно, много. И если они полезут на нас, так не убегать же нам от них!

—           Ого! Твердость в парне имеется. В этом ты прав, Аркадий: не убегать ни в коем случае, — одобрил Пихтин.

Все долго молчали.

—           Ну, так как же, тяговики, будете помогать революции? — нарушил молчание Пихтин.

—           Об этом мы подумаем, — ответил неопределенно Хмель.

—           Думайте, да не слишком долго. Можно ведь запоздать, — заметил Пихтин и повернулся к Трохе.

—           Увлеклись мы с тобой, Троха, разговорами о политике, а остальным наскучило это.

—           Нет, мы тоже слушаем да на ус мотаем, — возразил Аркадий.

—           Это хорошо. Мотайте... Ну, что же, Сашенька, теперь поведешь меня домой? — обратился Пихтин к дочери.

—           Я давно жду тебя, папа.

—           Благодарю за угощение, за приятную компанию! - сказал Пихтин на прощанье. — Мы, конечно, будем встречаться, возможно, вместе придется работать. Работы теперь непочатый край...


  • 0

#25 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 13 Январь 2019 - 10:19

Глава двадцать пятая

С утра до поздней ночи, а иногда и круглыми сутками, Пихтин бывал на заводах, в рудничных выработках, участвовал в многочисленных митингах, выступал на собраниях, проводил беседы, делал доклады.

К нему обращались за советом, за справками, задавали множество вопросов. Предельно занятый, он все же находил время, чтобы растолковать, посоветовать, ободрить товарища.

Популярность Пихтина возрастала с каждым днем. Многие из молодых партийцев с исключительной теплотой говорили о том, как «преподобный отец Макарий» живой рукой произвел их в правильную большевистскую веру, от которой они теперь никогда не отступят!.. Даже передовым партийцам казалось, что в их борьбе с эсерами и меньшевиками никто не может заменить Пихтина.

Домой он возвращался обычно поздно ночью, а то и под утро, и, бледный от переутомления, валился спать. А новый день приносил новые заботы, ставил задачи, одну сложнее другой.

Марфа Ильинична часто сокрушалась, видя, как муж надрывается на работе.

—           Ты так много работаешь, что я боюсь — не выдержишь. Разве можно так?

—           Работа сообразно обстоятельствам, а обстоятельства повелевают, Марфинька, — мягко пояснял Пихтин, как бы оправдываясь.

—          Они тебе всю жизнь повелевают, — вздыхала Марфа Ильинична.

—           Что делать, моя дорогая? Все люди во власти обстоятельств. Вот перестроим заново жизнь, тогда поживем и мы, Марфинька, а пока...

Однажды в воскресенье, по настоянию Марфы Ильиничны, Пихтин сделал себе настоящий день отдыха.

Под вечер пришел Хмель с бритвой и ножницами.

—           Что ж, приступим к операции омоложения? — спросил он, здороваясь.

—           Приступай. Раз Марфа Ильинична и Саша желают меня видеть молодым, омолаживай, — весело согласился Пихтин, поглаживая бороду.

Хмель умело остриг волосы Пихтина, остриг и сбрил бороду и усы, и Пихтин, действительно, сразу помолодел на двадцать лет.

—           Как в молодости, Макар, только тогда ты был полнее и без морщинок, — сказала Марфа Ильинична, разглядывая мужа.

—           Пап, да ты совсем молодой! И теперь я тебя еще больше люблю! — объявила Саша и горячо поцеловала отца.

—           Вот и хорошо! Раз молодой, значит силы много, можно много работать, — улыбнулся Пихтин.

—           Ты опять о своей работе, — нахмурилась жена.

—           А как же, Марфинька, для этого живем.

—           Да, но все же и отдыхать надо, — сказал Хмель. — Какой толк, если ты от истощения и переутомления протянешь ноги. Не для того ты столько лет маялся на каторге и в ссылках, чтобы в один миг, как плохая электрическая лампочка, сгореть, не посветивши.

—           Ничего, товарищи, ничего! Выдержим, не это выдерживали, — возражал Пихтин.

—           Ну, а как движется твой локомотив революции? — спросил Хмель, которому хотелось разузнать политические новости.

—           А не хуже твоего.

—           Значит, неважно. Я свой плохонький на промывку поставил, а ремонтировать некому. Народ другим занят — голосует.

—           Ты бы сам занялся.

—           Голосовать?

—           Нет, паровоз чинить.

—           А я так и сделал. Вчера с самого утра до полночи с Аркадием провозились.

—           Это похвально.

—           Конечно. А за что же мне тебя похвалить?

—           Пока не за что. Голосуем всё — это верно.

—           А какой урожай вырастет из этого?

—           Учредительное собрание.

—           Вырастет?

Пихтин помолчал, барабаня пальцами по столу, и нехотя ответил:

—           Думаю, что нет.

—           Тогда для чего же огород городить? Да и частокол-то всё из разных жердей. Эсеры себя, как плохая невеста, расхваливают, меньшевики себя, ну и вы не молчите. Для чего всё это?

—           Для того, чтобы народ понял. Нам надо всеми мерами разъяснять рабочему классу, где правда, на чьей она стороне. Вот мы и делаем то же самое, что и наши враги: спорим, голосуем, подсчитываем да накапливаем силы. Но дай нам собраться с силой, и мы весь этот учредительный сброд разнесем в пыль!

—           Да, но пока что только одни разговоры. Думаешь, если демидовский памятник разрушили, так уж новую революцию сделали?

—           Правильно. Но надо было видеть, с какой ненавистью рабочие, под командой Трохи, ломали этот памятник! Разве эта ненависть сама по себе не есть частица революции?

—           Очень небольшая, — заметил Хмель,

Пихтин помолчал, что-то припоминая, прошелся по комнате и снова сел на прежнее место к столу.

—           Вчера я опять был в выработке горы Высокой и наблюдал, с каким трудом приходится добывать руду,— заговорил он. — Тяжелая это работа, да еще с такой первобытной механизацией! Долбит-долбит человек породу, а драгоценная руда вот такими кусочками отламывается. Страшно тяжелый труд!

—           Сам видел, знаю. Только не понимаю, почему ты вдруг заговорил об этом, — заметил Хмель.

—           Чтобы сравнить с нашим делом. Мы так же вот с громадным трудом добиваемся своих целей.

—           А именно?

—           Например, наша большевистская фракция добилась перевыборов Советов — раз. В новый состав Совета вошло семеро большевиков — два. Мы добились перевыборов волостного земства — три.

—           На кой шут вам это самое земство, если оно защищало интересы помещиков и кулаков?

—           Это правильно. Даже среди наших товарищей многие спорили: участвовать или не участвовать в перевыборах земства. И всё же решили участвовать. Не потому, конечно, что земство нам нужно, а чтобы использовать всякую возможность агитировать. В борьбе все средства хороши. А борьба только еще разгорается...

Жаркий июльский день двигался к концу. Было тихо, и высокие тополи в заводском саду стояли, как декорации, не шевеля ни одним листком. Горячий воздух будто расплавили в громадной мартеновской печи и разлили по всей земле. Даже в тени сада, возле пруда не было прохлады.

Люди изнемогали от жары. Они нехотя шли к заводскому саду. Многие толпились у калитки, читали объявление, написанное на большом сером листе:

«Сегодня, в 4 часа пополудни, в заводском саду созывается общее собрание граждан Н.-Тагильского завода. Ввиду важности вопроса, просьба ко всем гражданам явиться без опоздания. Повестка дня будет объявлена при открытии собрания.

Комитет».

—           Что за собрание?

—           О чем болтать будут?

-             Кто их знает. Что-нибудь о продовольствии еще наврут...

—           На это они мастера.

—           Кто им поверит? Работаешь так, что искры из глаз сыплются, а жрать нечего. Домой придешь — баба грызет, ребята воют. Житуха-голодуха...

—           Дела ни к черту, что уж говорить…

—           А я, братцы мои, так бабу свою на овес перевел, как кобылу, пусть жует, — хохотал небольшой рыжебородый мужичок.

—           Я всей семьей на овсе живу. Смолол пуд, и живем пока.

Люди всё подходили. Они заполнили все скамьи возле летней сцены, садились на землю вокруг тополей и в ожидании курили.

Политическая атмосфера была раскалена, как этот жаркий июльский день, и собрание обещало быть бурным. Изолгавшиеся меньшевики питали голодных рабочих многообещающим «завтра», призывая работать на оборону. Цветистые, но пустые фразы по инерции еще продолжали гипнотизировать многие умы, но трещина в фундаменте меньшевистского влияния увеличивалась с каждым часом.

Немногочисленная организация большевиков давно уже знала об этом собрании и поэтому тщательно к нему готовилась. Заранее было составлено обращение к горнякам и металлистам с призывом переходить на сторону большевиков.

В половине пятого лидер тагильских меньшевиков Иван Лощенов открыл собрание. Он пространно и сбивчиво говорил о высоких идеалах революции, копался в истории, ссылался на авторитеты, призывал рабочих к самопожертвованию во имя революции. Но его пылкая речь никого не убедила.

После Лощенова не более убедительно говорили его соратники Козлов, Словцов и Алексеев. Слушали их невнимательно, многие позевывали, пускали голубоватые струйки махорочного дыма.

Первым из большевистской фракции взял слово Троха Мосягин. Постукивая деревягой, он торопливо поднялся на сцену и, оглядывая народ, вытер лицо выгоревшей фронтовой фуражкой. Несмотря на жару, Троха был бледен, глаза его злобно поблескивали. 

—           Видали, товарищи, какого туману напустил нам Иван Иваныч Лощенов? — заговорил он тихо, стараясь сохранять спокойствие, — И заметьте: густой туман средь бела дня, при ясном солнышке! При таком тумане сбиться с правильного рабочего пути — плевое дело. Да, да! И ты, Иван Иваныч, на меня не гляди зверем, не испугаешь! Потому— правду говорю. А за правду-матку я головы не пожалею. И скажу прямо: при таком тумане да при вашем лощеновском мастерстве выведете вы рабочих прямехонько на проторенный николаевский тракт. Если, конечно, рабочие будут дураками и поверят вам. Но беда ваша— дураков с каждым днем всё меньше. Рабочие начинают раскусывать ваши штучки. А кто еще не раскусил, так мы поможем.

—           Я бы просил выражаться конкретнее и корректнее, — ядовито заметил Лощенов, строго постучав о стол карандашом.

Троха бросил свою фуражку на стол, затем снова взял ее и крепко сжал в кулаке.

—           Крепко бы надо выражаться по этому поводу, да неудобно здесь...— Он бросил полный ненависти взгляд в сторону сидящих за столом меньшевиков и резко повернулся к собранию. Покусывая побелевшие губы и задыхаясь, он тихо говорил:

—           Товарищи! Поймите же, товарищи, что все эти ласковые краснобаи — наши настоящие враги! Эти вот иван иванычи, словцовы да алексеевы вкупе со Спижарным без всякого стыда продадут вас хоть оптом, хоть в розницу— и не поморщатся. Продадут по дешевым ценам, да еще со скидкой. И не только продадут, но и предадут, как...

—           Демагогия! — резко оборвал Лощенов Троху и, не сдерживаясь больше, быстро заговорил. Все больше разгораясь, он стал обливать большевиков всяческой грязью, называя их авантюристами и предателями.

—           Прохвост! — рявкнул Троха и, заскрипев зубами, ушел с трибуны.

—           Ложь! Какой же Троха предатель. Свой рабочий парень!

—           Провокация!

—           Долой меньшевистских вралей!

Отдельные выкрики скоро слились в сплошной вой и свист.

-              Товарищи! Товарищи! — кричал Лощенов и, с трудом установив порядок, продолжал:

-              Уважаемые товарищи! В порядке демократии я предлагаю прекратить прения. Сами видите, прения перешли в демагогию и закончились истерикой. Взамен этого я предлагаю перейти к выработке практических мероприятий по текущему моменту.

—           Если вы говорите о демократии, так не нарушайте принципов этой демократии! — крикнул стоявший у тополя Макар Пихтин.

—           Именно? — недоуменно поднял брови Лощенов.

—           Именно: не навязывайте собранию своего мнения.

—           Что же вы конкретно предлагаете?

—           Дать возможность желающим высказаться!

—           Я, кажется, не чинил препятствий! Прекрасно! Кто желает взять слово? — спросил Лощенов и, не дав собранию опомниться, поспешно спросил еще:— Желающих нет? Прекрасно! Переходим...

—           Никуда не переходим. Имею сказать! — заявил Пихтин, пробираясь между рядами к трибуне.

Лощенов больше всего боялся этого выступления и не хотел допустить его. Растерянно осмотрев собрание, он несмело спросил: — Что же, товарищи, будем говорить еще?

—           А как же! Если Пихтину не говорить, так кому же тогда говорить!

—           Пущай говорит! Пихтина мы послушаем!

—           Наш парень!

—           Пусть пояснит, у него голова...

Пихтин будто и не нуждался в разрешении председательствующего. Он стоял у трибуны и с улыбкой смотрел на рабочих. Его спокойный и независимый вид мгновенно установил абсолютную тишину.

—           Товарищи тагильские рабочие, горняки, металлисты, железнодорожники! Слово мое будет исключительно к вам! — Головы рабочих зашевелились, точно их всколыхнул легкий ветерок. — Товарищи! — продолжил Пихтин окрепшим звонким голосом. — Выступление инвалида империалистической бойни товарища Мосягина гражданин Лощенов назвал истеричным. Может быть, отчасти это и верно. Но почему Мосягин стал таким? Этот несчастный человек, как и вы, десятки лет горел у демидовских печей. Затем его погнали на фронт защищать интересы того же Демидова и ему подобных. Там он подставлял себя под пули, его терзали, травили газом и в заключение сделали калекой. На нем не осталось живого места, но зато война же открыла ему глаза. Этот человек видит, где правда. И этого человека гражданин Лощенов называет демагогом, немецким шпионом, предателем! Правдоподобно ли это, товарищи? Скажите! Нет! А меня вы знаете? Известно вам, где и за что я был двенадцать лет?

—           Еще бы! Не забыли!

—          Как не знать...

—           Так вот. Я до истерики не дойду. Нервов у меня еще хватит. Буду говорить прямо. Я — от большевистской фракции. Неужели, товарищи, вы меня примете за изменника, немецкого шпиона, вашего врага? Верите вы этому? — спрашивал Пихтин, внимательно щупая глазами рабочих и всюду встречая открытые приветливые взгляды.

—           Да ты крой их, Пихтин, не обращай внимания.

-             Правильно! Круши, чтоб пух с них сыпался! — ободряюще кричали из-под тополей.

—           Скажите, товарищи, кто желает воевать до победного конца и кому этот победный конец нужен? — говорил Пихтин всё более крепнущим голосом. — Кто хочет стоять за такое правительство, при котором люди пухнут с голода, а оно не принимает никаких мер и продолжает кровопролитную войну? Не довольно ли рабочих, как библейских баранов, тысячами приносить в жертву империалистическому богу войны?

Лощенов ухмыльнулся. Он насмешливо подмигивал в сторону Пихтина, всё время переговариваясь со своими друзьями. Пихтин на это не обращал внимания. Им владела основная мысль: сбить противников с их лживых позиций.

Он уверенно продолжал:

— Главная наша задача, товарищи. — это делать революцию. В этом пункте я согласен с Лощеновым. Но дело в том, что мы по-разному понимаем эту работу. Большевики считают необходимым: во-первых, немедленно заключить мир; во-вторых, передать всю власть Советам, в-третьих, национализировать, то есть отобрать у буржуазии всю частную собственность и передать ее: заводы - рабочим, а землю - крестьянам; в-четвертых, сейчас же установить рабочий контроль над производством.

—           В-пятых, двадцатых, тридцатых! - крикнул кто-то из первых рядов.

—           Это чтобы забрать наше добро, а нас сравнять с голодранцами! — пробасил плотный бородатый мужчина.

—           Ха-ха! Действительно, равенство с шантрапой!

—           Фантазер!

—           К черту немецкого шпиона! — раздраженно и громко сыпались выкрики из первых рядов.

Пихтин замолчал, но не покинул трибуны. Он смотрел  на собрание и ждал, пока прекратится шум.

—           Меня назвали здесь фантазером... Задачи по развитию и укреплению революции, о которых я говорил, действительно, похожи на фантазию. В долгие годы царской каторги мы, рабочие-революционеры, упорно мечтали об осуществлении этой «фантазии». А теперь наступил прекрасный момент, и мы его не упустим. Уж если кандалы с рук сбиты, а революционные головы уцелели на наших плечах, то будьте уверены, мы добьемся своего! Это наше кровное дело, товарищи рабочие! И в этом деле, в деле революции, в деле защиты наших пролетарских интересов мы должны полагаться только на себя. Они, — Пихтин кивнул в сторону меньшевистско-эсеровского президиума, — они не помогать нам будут, а всемерно противодействовать. Товарищ Мосягин прав: меньшевикам не впервые предавать рабочий класс! Петроградская демонстрация третьего июля подавлена при их участии.

В президиуме кто-то пронзительно, по-разбойничьи засвистел. Снова поднялся невообразимый шум, но звонкий голос Пихтина прекратил его.

—           То-ва-ри-щи! С предателями-меньшевиками и эсерами нам не по пути! Кто с нами — покидайте собрание! Товарищи-рабочие, еще раз говорю — не верьте меньшевикам, они предадут вас! — закончил Пихтин и, не торопясь, сошел вниз, в массу рабочих.

Шум усиливался. Лощенов стоял с поднятой рукой и кричал, напрасно пытаясь восстановить порядок.

Небольшая группа большевиков отделилась и пошла по аллее к выходу.

Один из них шагал рядом с Пихтиным и взволнованно тихо говорил:

—           Молодец Пихтин. Под орех разделал мерзавцев. Почувствовали.

—           Подожди хвалить. Давай-ка договоримся, где завтра соберемся, и краем уха послушаем, что говорит рабочий люд. На наше собрание завтра надо привлечь как можно больше передовых беспартийных рабочих...— тихо проговорил Пихтин.

Собрание после ухода большевиков сразу расстроилось. Рабочие один за другим расходились по аллеям сада.

Посоветовавшись с друзьями, Лощенов объявил о закрытии собрания.

 

Холодным осенним вечером Хмель шел в свой Вересовник. На Салдинской улице, под тусклым фонарем, он встретил Пихтина и Троху. Лица приятелей сияли какой-то особенной радостью, а Пихтин шел так быстро, что Троха еле поспевал за ним на своей скрипучей дубовой деревяге.

—           Ставь контрпар и на обратный ход, Ефим Петрович! — закричал Пихтин.

—           Что такое? — спросил Хмель, недоумевая.

—           Пойдем с нами. Такие новости, такие дела!..

—           Ты скажи толком — куда? Что за дела?

—           Дела, брат, такие, что впору барыню танцовать. И хотя я уже много ночей не спал и еле передвигаю ноги, а, кажется, сейчас пущусь вприсядку, — объявил Пихтин, устало улыбаясь.

—           С чего такое легкомыслие—вприсядку?— удивился Хмель, разглядывая возбужденные лица друзей и всё еще ничего не понимая.

—           А я на одной ноге могу отхватить такого трепака, что всем буржуям тошно будет!— лихо заявил Троха.

—           Молодость, молодость возвращается, Петрович! Понимаешь? — спросил Пихтин.

—           Пока что ничего не понимаю. Вы, случаем, не дерябнули самогона?

—           Наступает весна и второе рождение человечества! Ясно?

—           Весна в октябре... не очень ясно, — признался Хмель.

—           Временное правительство свергнуто, и власть взяли большевики! — возбужденно, громко сказал Пихтин.

—           Ого-го-о! — протянул Хмель.

—           Вот тебе и ого-го-о; пойдем с нами на митинг. Слышиш, звонят колокола? — так же возбужденно позвал Троха.

На пожарной каланче, действительно, звонил колокол, сзывая людей на митинг.

Хмель повернул назад и пошел с товарищами.

—           Значит, серьезные дела закручиваются?— спрашивал он, шагая за Пихтиным по голой, замерзшей земле.

—           Серьезнейшие, исторические, и не дела, а собы¬тия, — поправил Пихтин.

—    А это, Петрович, видишь?— спросил Троха, кивнув на большой красный флаг, развернувшийся на углу кинотеатра «Иллюзия»,— Это, брат, не зря. Это наше рабочее, пролетарское знамя, красное, как кровь! А то придумали шутки шутить: перевернули царский трехцветный флажок, а трудовой народ держат все в том же хомуте. Нет, шалишь, теперь мы всё по-своему поворотим!

К клубу со всех сторон Тагила сходился народ, и скоро зрительный зал заполнился до отказа. Многие желающие попасть на митинг остались в коридоре и даже толпились на холоде, у крыльца.

Какой-то человек во фронтовой шинели нараспашку вышел на сцену, открыл митинг и необычно громко сказал:

—           Товарищи!

Затем он изучающе осмотрел собравшихся и, когда в зале установилась тишина, торжественно объявил:

—           Товарищи! Разрешите передать вам чрезвычайное известие! Буржуазная революция кончилась, Временное правительство свергнуто, в Петрограде власть взяли большевики! А теперь...

Но дружный взрыв аплодисментов захлестнул слова оратора. Он махнул рукой, и духовой оркестр заиграл «Интернационал».

«Вста-а-вай, прокля-тьем за-клей-ме-е-ен-ный,

Весь ми-р-р го-лод-ных и ра-бо-о-ов…», —

нестройно, но громко подхватили рабочие под звуки оркестра и спели гимн до конца.

—           А теперь, товарищи, я предоставляю слово нашему делегату, вернувшемуся со Второго Всероссийского съезда Советов.

На сцену вышел пожилой приземистый человек с умным, приятным лицом.

—           Товарищи тагильцы! Вы посылали меня на Второй Всероссийский съезд Советов, и сейчас я хочу перед вами отчитаться. А прежде всего, товарищи, я хочу поздравить вас с настоящей пролетарской социалистической революцией!

Опять дружно взметнулись сотни рук и заполнили зал аплодисментами, а затем дружное «ура» потрясло его стены.

Когда спала волна восторга, делегат продолжал:

—           Товарищи, пролетарская революция победила! В жестоких боях с юнкерами, кадетами, с буржуазией рабочие-большевики свергли Временное правительство и установили советскую власть!

Новый взрыв аплодисментов, а затем торжествующие звуки духового оркестра заглушили слова докладчика.

—           Сам Ленин, Владимир Ильич, объявил нам об этом, товарищи...

И опять слова оратора потонули в бурных аплодисментах.

Докладчик радостно смотрел на сияющие лица рабочих, не вытерпел и сам стал аплодировать...

—           Товарищ Ленин просил нас, делегатов, передать всем рабочим и крестьянам, чтобы они везде устанавливали советскую власть и скорее отбирали у буржуазии заводы и землю!

После доклада рабочие больше всего расспрашивали делегата о Ленине, о подробностях съезда, о первоочередных задачах на местах. Начались прения.

—           Дайте слово! — с подчеркнутым достоинством сказал смотритель Железного рудника Климов, подняв выхоленную белую руку. Это был солидный мужчина средних лет, в форме горного ведомства, известный либерал и оратор.

—           Говорите,— неохотно разрешил председательствующий, глядя исподлобья.

—           Видите ли, господа, я человек трезвый... — очень Деликатно начал оратор, но председательствующий резко оборвал его:

—           Здесь все трезвые, но не все господа. Господ сбросили и окончательно на этот раз; учтите это!

—           Правильно! Верно! — одобрил сильный густой бас из первого ряда.

—           Я хотел сказать, что я трезво смотрю на вещи и анализирую их всесторонне, — продолжал оратор. — Я хочу предостеречь вас... товарищи, от излишних восторгов и увлечений. Большевики вас прельщают красивыми обещаниями, а заведут в болото. Они окончательно загубят страну разрухой, и все мы останемся у разбитого  корыта...

—           Большевики нам дают мир, заводы и землю. А ты куда гнешь, господин Климов? — нетерпеливо спросил тот же бас из первого ряда.

—           Я за разумный порядок и за войну до победного конца...

—           Тогда слазь! Довольно! Долой! Хватит!

Поднялся шум, свист, и Климов удалился со сцены.

Адвокат Плотников, видимо, считал свое ораторское искусство выше климовского. Он взял слово и пытался сказать то же самое, но его тоже освистали рабочие и прогнали со сцены.

—           Пойти сказануть слово этим господам, которые для «победного конца» стараются? — спросил Троха Пихтина,

—           Сейчас не стоит, да и времени уже второй час, — ответил Пихтин, взглянув на часы.

А в это время, установив в зале тишину, председательствующий объявил:

—           Товарищи! Ввиду позднего времени митинг кончаем. Дальнейшее разъяснение по поводу исторического события — октябрьского переворота — вы получите на митингах и собраниях по месту работы.

Раздались дружные аплодисменты.

—           А теперь споемте «Интернационал»! «Вста-ва-ай проклятьем заклейменный...»

Рабочие, как по команде, поднялись со своих мест и пели так громко, что стекла дребезжали в окнах старенького здания заводского клуба.

Была тихая, ясная ночь. Большая белая луна спокойно плыла по холодному небу, освещая сонные улицы Тагила.

Рабочие, шумно разговаривая, расходились по домам.

—           Загоготали, как гуси, — усмехнулся Троха, стуча деревягой.

—           Значит, за живое задело, — отозвался Хмель.

—           Вот когда начинается настоящая революция! Теперь рабочие поймут, кто отстаивает их интересы. Но много еще предстоит нам работы, товарищи, — проговорил Пихтин, погруженный в свои думы.

Встряхнувший всю страну Великий Октябрь как будто омолодил Пихтина. С утроенной энергией он работал для революции, отдавая ей все свои силы, время и знания. Теперь он жил тем, что внедрял в жизнь новые декреты советской власти, осуществлял все ее мероприятия. При этом Пихтин был всегда весел и жизнерадостен, как юноша, часто шутил, смеялся, даже пел песни, заражая всех своей несокрушимой энергией. Каждому достижению советской власти он радовался, как своему личному счастью, и спешил им с кем-нибудь поделиться.

Как и всё это лето, домой он возвращался поздней ночью и, скрывая свою крайнюю усталость от жены, сообщал ей новости.

—           Новости, новости... А сам позеленел от усталости. Отдохнуть тебе надо, — говорила Марфа Ильинична, вглядываясь в осунувшееся лицо мужа.

—           Вот для этого я сейчас и пришел, отдохну... Но ты понимаешь, Марфинька, что мы сейчас делаем? Это такое большое дело...

—           Я только не понимаю, почему большое дело ты делаешь один.

—           Не один, нас много, мы каждый день растем, Марфинька... Но я тебе завтра перед уходом на работу обо всем доложу, а сейчас я спать...

—           Спи. Только завтра не пойдешь ты у меня на работу.             

—           То есть почему это, Марфинька, я завтра не пойду на работу, если ее такое множество? А, между прочим, завтра у нас какой день?

—           Это не завтра, а уже сегодня. И день самый подходящий начинается: воскресенье. Ты видишь, уже второй час ночи! — Марфа Ильинична кивнула на тикающие ходики.

—           Воскресенье... Значит, мне нужно опять к горнякам, а потом дела в ревкоме... — соображал Пихтин, ложась в кровать.

—           Никуда я тебя не пущу, так и знай. С утра я отправлю тебя в баню, подкормлю немного, и будешь ты весь день отдыхать.

Пихтин громко вздохнул и сказал, засыпая:

—           Видимо, зря мы вам, женщинам, равноправие и свободу дали...

Однако в это воскресенье, под давлением Марфы Ильиничны, кажется, второй раз за полгода, Пихтин вынужден был отдыхать.

Марфа Ильинична накормила его скромным завтраком и отправила в деповский душ. Пихтин неохотно подчинился, ушел и вернулся из депо как раз к обеду.

—           Так долго мылся? — удивилась Марфа Ильинична.

—           Нет, Марфинька, не то… В депо, видишь ли, тоже уйма разных дел. А время бежит, не задерживается. Вот и опять полдня прошло. А где Саша?

—           Скоро придет. Сейчас будем обедать.

—           Хорошо, Марфинька. Ты знаешь, как славно я вымылся!

—           Ты бы еще побрился пока, до обеда.

—           Мне и подстричься невредно. Хмель обещал зайти под вечер, так он меня сразу обработает по всем статьям.

После обеда Пихтин «отдыхал». Он пересматривал старые газеты, делал какие-то записи, рылся в домашней библиотеке Саши, тихо мурлыкая себе под нос «Варшавянку».

Вечером, действительно, пришел Хмель.

—           Здравствуйте, Марфа Ильинична! Вот пришел королевский брадобрей. Волосы высохли? Приготовьтесь, ваше величество! — весело шутил он, раздеваясь в передней.

После бритья и чаепития приятели, как всегда, занялись разговорами.

—           Слыхал, Петрович, втискиваем в жизнь новый декрет о рабочем контроле над производством! Каково? А? Надо быть круглым дураком, чтобы не понимать! А вот поди ж ты: не все понимают. Правда, одни не понимают по своей темноте, а другие — по своей выгоде. На днях говорили по этому поводу. Управляющий демидовскими предприятиями Гипсон категорически заявил, что до получения санкции из Петрограда он не допустит никакого контроля, тем более рабочего. После него выступает Васька Данилов, салдинец, и ну подпевать: «Подумайте, товарищи, кого вы хотите контролировать? Ведь товарищ Гипсон — член английской рабочей партии! А в Главном управлении демидовских предприятий сидят такие почтенные люди, как Ратьков-Рожнов и брат Петра Струве!» Ну тут выскакивает Троха — вот было смеху. Беда с ним! Никак не может спокойно говорить со своими противниками. Взял он слово и говорит: «Ты, Вася, слюнтяй. Пойми, что Гипсон нам никогда добра не пожелает, а от Ратьки-батьки Рожнова — нам прибыли тоже ни рожна. Одним словом, всё это одна шайка-лейка, одна струя и толку от нее...» Так и махнул напрямик во всеуслышание. Кой-кого это покоробило, а большинство ржали, поджимая животы. А Троха кроет. «Мы, говорит, посмотрим, сколько Демидов прибылей огребает и почему деньги рабочим не выплачивают. И если имеется на этот счет декрет, то с гипсонами да ратьками нечего нам и советоваться».

—           Троха может, — смеялся Хмель.

—           О новых перевыборах в Совет слышал? — спросил Пихтин.

—           Рассказывай.

—           Так: от нас прошло сорок, от меньшевиков — двадцать, а от эсеров всего пятнадцать душ. Это на сотню.

—           Сорок, двадцать и пятнадцать, а остальные двадцать пять? — спросил Хмель, жадно затягиваясь дымом из трубки.

—           Остальные беспартийные, но все рабочие, значит, тоже наш народ. Но нехорошо вот что. — Пихтин нахмурился не то от своих мыслей, не то от дыма хмелевой трубки. — Вот что погано: председателем Совета прошел всё тот же пустоцвет Добрынин. А из двух заместителей — один меньшевик Козлов, зато второй— наш, тертый парень — Кольша Панкратов.

—           А ты прошел?

—           Провели. Людей у нас мало— вот в чем беда,— поспешно сказал Пихтин, как бы отвечая своим мыслям.

-          Сто шестьдесят миллионов — и мало! Займи в Китае, там четыреста, — посоветовал Хмель.

—           Ты хорошо понимаешь, о чем я говорю. Ведь если бы таких, как ты, например, побольше нам в помощь — было бы другое дело. Почему ты не участвуешь в революции? — спросил строго Пихтин, точно обвиняемого на допросе.

—           Я исправно вожу своим паровозом поезда. Если бы все так работали, а не болтали языками, так и революция бы иначе шла, — проговорил Хмель, снова набивая трубку.

—           Это верно. Спасибо. Но это пассивное участие в революции.

—           А активное не по мне.

—           Почему?

-               Я знаю, что только запишись в партию, и пошлют в какой-нибудь комитет. А я не могу без паровоза.

Пихтин помолчал, задумчиво потер лоб и негромко сказал:

—           Мне кажется, что ты скорее бы к эсерам или кадетам подошел.

—           Вот здорово! С чего это такой вывод? — обиделся Хмель.

—           А вот с чего. Человек ты грамотный, толковый, не старик, а от революции прячешься. Почему? Потому что цели борьбы не видишь. Ведь вы, машинисты, жили гораздо лучше всего пролетариата, поэтому многие из вас и смотрят в сторону.

Хмелю хотелось возразить, опровергнуть, но доводов не находилось, и он молчал.

В этот неприятный момент громко хлопнули ворота, послышался топот ног в сенях, разговор, смех, и в переднюю вихрем ворвалась Саша, за нею Нина, Аркадий и Ленька Канавин. Они внесли с собою морозный воздух, бодрость, веселье. Их глаза блестели радостью молодости, щеки горели.

—           Вот она, наша молодая красная гвардия, вот на кого надо опираться в деле революции, — проговорил Пихтин, любуясь молодежью.

—           Здравствуйте!

—           Добрый вечер!

—           Здравствуйте! — весело отвечала молодежь, приплясывая озябшими ногами.

—           Здравствуйте, молодые люди! Замерзли? Раздевайтесь скорее, грейтесь! — приветливо говорила Марфа Ильинична.

—           Сегодня мороз такой злющий, так и щиплет за щеки, — сказала Саша.

—           Располагайтесь, товарищи, Саша, ты — хозяйка, ухаживай за гостями, — напомнил Пихтин.

—           Спасибо, папочка, за совет! Ухаживаю!— Саша молниеносно поцеловала отца, мать, повиснув у нее на шее и чуть не сбив с ног, и начала быстро передвигать стулья. — Вы, богатыри, садитесь сюда, ближе к папе,  он вас, наверное, просвещать будет. Ты, Ниночка, - сюда к камину, со мной рядом, а вы, Ефим Петрович, оставайтесь на своем месте, — закончила она свои распоряжения.

—           А между прочим, Сашенька, ты скоро будешь взрослой? — осведомился Пихтин, любуясь дочерью.

—           Я стараюсь изо всех сил, папа, но у меня ничего не выходит, — призналась Саша с виноватой улыбкой.

Все засмеялись.

—           Рассказывайте, куда ходили, как время провели?— поинтересовался Пихтин.

—           В кино были, да картина неинтересная, еле выдержали до конца, — ответил Аркадий.

—           Молодежи много было?

—           Полно, как мошкары. Куда ей деться, молодежи, кроме кино? — сказал Аркадий.

—           Дело можно найти, было бы желание.

—           Интересно, какое дело?

—           Большое и самое главное — дело революции.

—           Это такое дело… его делают старшие, опытные, — неуверенно возразил Аркадий.

—           А вот старшие и опытные — тоже отказываются,— Пихтин показал взглядом на Хмеля. — Очень уж в паровозы влюблены.

—           В паровозы мы все влюблены и расставаться с ними, конечно, не хочется, — рассмеялся Аркадий.

—           А если эти паровозы придется потушить и за ружье взяться?

—           Возьмемся, если потребуется,— беспечно отозвался Ленька.

—           Возьмемся, было бы для чего, — подтвердил Аркадий. — Только очень много непонятного во всем этом деле.

—           Вы постарайтесь разобраться, да не запоздайте, смотрите. Имейте в виду, если не разберетесь сами, то жизнь натолкнет вас на это, — проговорил Пихтин.

—           Разберемся, Макар Иванович! — заверил Аркадий.

—           Вот это деловой разговор! — одобрил Пихтин. Он ласковым взглядом окинул молодежь и тоном заботливого отца добавил:

—           И учить бы вас всех надо, и работы предстоит много, и погулять-то вам хочется... А впрочем, угощай нас, Марфа Ильинична, чаем, хотя бы и с сахарином.

 

 


  • 0

#26 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 13 Январь 2019 - 21:39

Глава двадцать шестая

Шел тяжелый 1918 год.

Кажется, сама природа была против людей в этом году. Упорно и долго не уходила суровая метельная зима. Наступившие было оттепели, зачернили дороги и согнали с полей снег. Но потом прихватили поздние заморозка, прошел снегопад, а за ним пронеслись бешеные метели. Казалось, что свирепая зима вернулась назад и уже никогда не окончится.

Как всегда, прилетели скворцы и занялись устройством своего уюта. Отважные предвестники весны, невзирая на непогоду, беззаботно пели свои веселые песни, но вскоре и они замолчали. Взъерошенные и охрипшие от холода, они сидели на запушенных снегом ветках и, видимо, раскаивались, что поспешили с прилетом.

Точно по примеру зимы, прошла и весна, холодная, ненастная, невеселая. Снег таял медленно, постоянно шли дожди, и до середины лета на улицах и дорогах стояла киселеобразная черная грязь.

Поля и огороды почти не возделывались из-за отсутствия семян и зарастали бурьяном. Кой-где на голых полях с нудным ревом бродил тощий, костлявый скот, обреченный на убой.

Утих грохот и шум заводских корпусов, дав покой и свободу стаям голубей. Переставшие дымить высокие трубы черным призраком торчали над корпусами заводов, будто укоряя людей за бездействие.

Постепенно замирала работа железнодорожного узла. Из разбитых окон депо всё реже доносился стук молотка, взвизгивание резца, говор работающих. На деповских путях с каждым днем увеличивалось паровозное кладбище. Искалеченные паровозы и вагоны всё прибывали, занимая на неопределенное время заросшие крапивою тупики.

Всюду чувствовалась зловещая печать запустения и упадка. От голода и безработицы люди ходили мрачные, молчаливые, злые. Как ядовитые газы, всюду ползли разноречивые слухи. Для досужих обывательских языков пищи было более, чем достаточно. Извращенно толковались все новые декреты советской власти, говорили о том, что из Сибири идут белые.

Классовая борьба разгоралась всё сильнее. Оттесненные от власти меньшевики и эсеры свирепели с каждым даем.

...Вспышка кулацко-эсеровского контрреволюционного восстания произошла в Невьянском заводе, по соседству с Тагилом. Обезоружив и арестовав местных партийных и советских работников, эсеровская банда с поездом средь бела дня нагрянула в Тагил.

Нежданный поезд пролетел станцию Тагил и остановился на переезде Салдинского тракта. Из теплушек поспешно выскочили вооруженные винтовками люди. Это была пестрая, разновозрастная толпа в штатской одежде, с подсумками на кожаных ремнях. По команде толстого приземистого человека банда беспорядочно побежала к зданию спиртоводочного завода, расположенного поблизости. Небольшой отряд находившихся здесь красногвардейцев был захвачен врасплох, арестован и закрыт в одном из подвалов.

Легкий успех первой операции окрылил эсеров, и они устремились в Тагил. По намеченному заранее плану, с винтовками наперевес, отряд быстро двигался по пыльной Салдинской улице к центру Тагила. Не встретив никакого сопротивления, мятежники окружили дом Шибнева, стремясь захватить находившихся там большевиков. Но совдеп находился не в шибневском доме, как предполагали эсеры, а в большом двухэтажном уткинском, на Александровской улице.

Между тем с вокзала по телефону сообщили о налете эсеров, и свисток единственного действующего заводского котла загудел тревогу. Находившиеся в совдепе большевики схватили винтовки и нестройными группами побежали встречать непрошенных гостей.

В сухом пыльном воздухе захлопали винтовочные выстрелы.

Первым нестройным залпом большевиков эсеры были приостановлены; они слегка растерялись, а затем, дав ответный залп, снова побежали вперед.

В небольшой отряд большевиков со всех сторон вливалось подкрепление. Одни были вооружены винтовками, старыми берданами, другие бежали с топорами, а некоторые наступали на эсеров с оглоблями, кольями, как бывало в обычной драке в престольные праздники.

Треснуло еще несколько разрозненных выстрелов с обеих сторон, и банда остановилась. Большевики и множество вооруженных тагильских рабочих дружно бросились на противника.

В рядах эсеров наступило явное замешательство. Не ожидая такого дружного отпора, они еще продолжали стрелять, но уже оглядывались, готовясь к отступлению,

И в момент, когда можно было ожидать штыковой рукопашной схватки, эсеры хлынули назад, к вокзалу.

Подгоняемые выстрелами тагильцев, они всё ускоряли бег, громко топая и поднимая пыль. Лишь некоторые из них оборачивались, стреляли по наступающим большевикам и снова бежали по улице.

Так добежали они до конца Салдинской, повернули на Никольскую, к переезду и моментально разместились в вагонах своего маленького поезда. Поезд резко рванулся с места, быстро прошел станцию и с бешеной скоростью скрылся за семафором в направлении Невьянска.

Макар Пихтин первым вбежал на перрон,

—           Благополучно отправил, фефела? — запыхавшись, злобно спросил он дежурного по станции.

—           Они сами отправились, — равнодушно ответил дежурный, сухой, официальный человек лет пятидесяти.

—           А знаешь, кого ты отправил?! Стрелочники и стрелки в твоем распоряжении? Не мог пустить этот поезд куда-нибудь в тупик, к черту! Давай немедленно паровоз и несколько вагонов! — сердито кричал Пихтин, потрясая винтовкой.

—           Я паровозами не распоряжаюсь, для этого есть начальник депо, — ответил дежурный, с испугом рассматривая окруживших его вооруженных людей.

—           У, параграф несчастный! Доставайте, товарищи, вагоны, а я побегу за паровозом! — Спотыкаясь о шпалы и крестовины стрелок, Пихтин бросился в депо и остановился у первого попавшегося горячего паровоза.

—           Эй, есть тут кто-нибудь? — кричал он, стуча прикладом в стенку, паровозной будки.

—           А что такое? — ответил голос из-под паровоза.

—           Аркадий! Ты? Вылезай-ка скорее сюда!

Торопливо рассказав положение дела, Пихтин спросил:

—           Машина исправна?

—           К поезду приготовлена. На неисправной не ездим.

—           Вода, уголь есть?

—           Говорю: в поездку собрались. Минут через двадцать выезжаем на контрольный.

—           Вот что: выезжаем не через двадцать минут, а сию же минуту — на подавление восстания!

—           Прикажут, так поедем.

—           Так я уже приказываю. Езжай вперед, а я тебе стрелки делать буду.

—           Но… ведь ты мне, Макар Иванович, все-таки не начальник, да и машиниста еще нет.

—           Аркадий! В Невьянске кулаки и эсеры свергают советскую власть и для этого же нагрянули в Тагил. Мы их вышибли отсюда.

—           Эсеры свергают советскую власть?! Значит, это с ними была перестрелка?

—           Да, да... Но, Аркаша, некогда разговаривать. На перроне ожидает отряд красной гвардии. Едем в Невьянск, на подавление мятежа. Выезжай на первый путь.

Аркадий дал свисток, и паровоз тронулся с места.

—           Если Хмель не успеет, ты за машиниста сработаешь, не подведешь? — беспокойно спрашивал Пихтин, стоя в паровозной будке, за спиною Аркадия.

—           Могу, хотя не имею права. Но если надо защищать советскую власть — я все могу, Макар Иванович,— решительно заявил Аркадий.

Он вывел паровоз на первый путь и прицепил к составу из семи вагонов-теплушек, которые уже выкатили сюда вручную красногвардейцы. На вокзал со всех сторон сбегались вооруженные люди. По перрону со звоном катили два «максима», всюду щелкали затворы винтовок. К паровозу подбежал высокий человек в защитной гимнастерке с двумя наганами за поясом — военный комиссар Тагила.

—           Механик, сколько ходу до Невьянска?

—           Нормально час, а в экстренном случае можно и за полчаса доехать, — ответил Аркадий.

—           Хорошо! Вези со скоростью курьерского!

—           Но ведь нужно разрешение. Где кундуктор, или дежурный по станции? — спросил Аркадий.

Военком выругался и послал кого-то за дежурным.

—           Напрасно возмущаетесь, товарищ военком. Я понимаю, что нужно ехать скорее, а свободен ли путь — неизвестно. Ехать на авось — можно такое настряпать, что потом костей не соберешь, — пояснил Аркадий.

Привели дежурного, который испугано пролепетал:

—           Связь с Невьянском прервана. Направление не преимущественное, и по правилам поезд отправлять нельзя. Может, они еще какой-нибудь бешенный поезд пустили на перегон. Как хотите. Дело ваше!

—           Ну? — выжидающе строго спросил военком.

—           Едемте, товарищ комиссар. Только для предосторожности надо встать кому-нибудь на переднюю площадку паровоза и смотреть вперед, — сказал Аркадий, минуту подумав.

—           По ваго-о-на-ам! — громко скомандовал военком.

—           Аркаша, милок, дуй на всех парах, а я тебе уголь подгребать буду! — крикнул появившийся Троха и, гремя винтовкой, полез на тендер.

—           Сашка! Сифонь, шуруй на полное давление и гляди в оба! — распорядился Аркадий, встав к регулятору.

Отрывисто прогудел паровоз, и поезд двинулся.

Аркадий стоял на месте машиниста, чуть склонясь к приборам управления и крепко сжимая ручку регулятора. «Кулаки и эсеры свергли советскую власть!». Он еще слабовато разбирался в политике, но уже хорошо понимал, что для рабочего человека советская власть — самая лучшая власть во всем мире.

Невьянское восстание было подавлено через три дня. Только после этого Аркадий привез обратно тагильских большевиков. Он еще крепко спал, когда в тот же день вечером к Прибоевым пришли Хмель, Пихтин и Троха.

—           Дитя спит? Спит до сих пор! Это сколько же времени оно дрыхнет? — спрашивал Хмель Авдотью.

—           Не очень много. Домой вернулся в четыре утра, что-то долго писал, перечеркивал, потом мылся да завтракал и часов в восемь, кажется, уснул, — ответила Авдотья.

—           А теперь девятый. Значит, полсуток прошло?

—           Наверное, выспался. Если надо, разбужу. Ему пора поужинать.

—           Особой нужды нет. Пусть дрыхнет. Мы и у тебя погостить можем.

—           Милости просим! Я самовар подогрею, чайку попьем.

—           Чайку-у, — протянул Хмель с шутливой гримасой. — Ты бы самогон подогрела, был бы другой сказ.

Он сел возле столика, взял в руки какую-то книгу. 

—           Какой уж самогон, когда есть нечего. Вы что это втроем пожаловали, точно сватать? Как будто некого.

—           Некого? Ты — засидевшаяся невеста, Нина, а третий—Аркадий.

—           Тебе всё шутки... А самовар я все-таки подогрею.

—           Подогрей, да какой в нем толк, — скучающе сказал Хмель, листая книгу. Он вдруг нахмурился, обнаружив между страницами четвертинку бумаги.

—           Ага… Вот как! Значит, сосватали! Смотри, любуйся, — проговорил он, будто чем-то недовольный, и подал листок Пихтину.

Пихтин равнодушно взглянул на таинственный листок и передал Трохе.

Троха усиленно засопел, кашлянул и завозился на скамье, читая написанное.

—           Ого! Во! Во! Правильно. Это правильно! Аркадий - парень — да!

—           А что в этом особенного? Всё ясно. Значит, до сих пор не было надлежащей агитации, — пояснил Пихтин. Он взял у Трохи удивившую всех четвертинку бумаги и передал обратно Хмелю. — Положи на прежнее место. Нехорошо смотреть чужие секреты. Возможно, это еще не созревшее решение.

Все почему-то вдруг замолчали. Тишина нарушалась лишь шипением самовара да тиканием старых ходиков.

—           Уральский кремень,— прервал молчание Пихтин.— В деле я его видел впервые... И могу сказать — кремень-парень. Паровозника из него ты сделал настоящего, - заключил он, обращаясь к Хмелю.

—           У меня вообще плохие не выходили, — улыбнулся Хмель.

—           А этот, видимо, особенный.

—           Из Вересовника, наш, пролетарский! — похвалился Троха.

—           Видел бы ты, Петрович, как он вез нас в Невьянск! Я сперва устроился на передней площадке, чтобы удобнее смотреть на путь. А он как запустит твою «Жанну», так я думал, меня ветром снесет, скорее перебрался в паровозную будку. Кочегар шурует, а сам он управляет машиной. Да как управляет!

—           Удивил! Он у меня подкован на все четыре, выдержит любой экзамен и на любом паровозе стариков-то за пояс заткнет, — сказал Хмель.

—           Это хорошо. Но слушай дальше, — продолжал Пихтин, всё более воодушевляясь. — Он до того разогнал паровоз, что машину мотало и подбрасывало, точно колымагу на ухабах. Пыль винтом вьется, гаусгельтер названивает превышение скорости, кочегар мечется, как черт перед заутреней, у меня душа в пятках, а ему хоть бы что, словно он, разбойник, на лодке по тихой заводи едет. А как командует! «Сашка, шуруй! Сашка, качай воду! Помешай в топке! Троха, давай угля, больше угля!» Правда, и сам круто разворачивался, но всё это ловко, спокойно, уверенно. Глянет на хвост поезда, мельком - на арматуру, и гонит, на кривых чуть сбавит, а как на прямой — снова на полную выкладку. «Аркадий,— кричу я ему в ухо,— скорость, говорю, превышаешь, под откос сейчас улетим!» А он мне: «Мы к тёще в гости едем или еще куда? А ездить боишься, так ходи пешком, Мне, говорит, комиссар приказал выжать наибольшую скорость». Ну и выдержка! От Тагила до Невьянска — полчаса! Конечно, дорога была каждая минута. И если бы приехали мы чуть позднее — негодяи еще больше бы натворили. Военком наш — суровый человек, и тот размяк: трижды обнял потом парня. Наедине мне сказал: «Будь у нас ордена, я бы пару ему навесил за такую работу!»

—           Да. А Троха кочегаром заделался, уголь на тендере подгребал, только всё время на бок валился,— усмехнулся Пихтин.

—           Проклятая деревяга в уголь проваливалась, а качало эвон как, разве удержишься!— оправдывался Троха.

В продолжение всего рассказа Хмель внимательно слушал и по временам улыбался, довольный успехами своего ученика.

Аркадий спал в темных сенях избы. Через открытую дверь было слышно, как он завозился на постели, громко чихнул и сонным голосом проговорил:

—           Ходят тут... людям спать не дают, полуночники… ап... чхи! Фу ты, черт! Муха, что ли...

—           Полуночники? Это как понимать? — проговорил Хмель, затягиваясь трубкой.

—           Так и понимай, как слышишь... Который час, мама? Утро или вечер сейчас? Я почему-то всё перезабыл. Кто там пришел?

—           Встань поужинать. Солнце уже заходит, — ответила Авдотья сыну.

—           Пусть заходит, куда ему надо, мне с ним не по пути. Мне бы еще всхрапнуть; кажись, недобрал малость.

—           Поужинай и добирай целую ночь. А сейчас вставай, у нас гости.

—           Слышу, про них и говорю: спать не дают.

—           А ну, выходи-ка на свет, я тебе учиню допрос! — начальственным тоном сказал Хмель.

—           Что за допрос? — Аркадий опять завозился на постели и встал. Скоро он вошел в избу, полураздетый, нечесаный, небритый, с заспанным лицом.

—           Здравствуйте! — прогудел он низким, хриплым голосом.

—           Здравствуй, Аркаша! — первым ласково приветствовал его Пихтин.

—           Мы здоровы, и тебе ничего не сделалось, — заулыбался Троха. — А и здоров же ты, черт! — удивленно сказал он, точно впервые увидел соседа.

—           Для твоего удовольствия на днях туберкулезом заболею, — проговорил Аркадий, сладко потягиваясь.

Он стоял среди избы высокий, широкоплечий и хмуро разглядывал гостей.

—           Что за допрос, Ефим Петрович?

—           На каком основании уезжаешь без машиниста? Впрочем, будешь давать объяснение начальнику депо, — пояснил Хмель.

—           Дам, если потребуется.

—           А совдеп потребует к ответу вашего бюрократа-начальника депо за то, что в такой напряженный момент он не имеет ни одного резервного паровоза, — вступился Пихтин. — Да и ты хорош: являешься на паровоз за пять минут до отправления поезда.

—           Не могу же я поспевать ко всем непредвиденным поездам, для которых вы хватаете мой паровоз.

—           Ты забываешь, какое теперь время! — упрекнул Пихтин.— Как спал, Аркадий?

-         Неплохо, да снилось много, а больше всего это... до сих пор перед глазами. Вы рассказывали Ефиму Петровичу?

—           Еще не успели, — ответил Троха, кашлянув в кулак.

—           Я этого никогда не забуду, — заговорил Аркадий мрачно глядя на своих товарищей. — Бомбой в живых безоружных людей...  Кровь, разбитые черепа, кости - всё это на бетонном полу, на кирпичах, на известке... Вот за это надо мстить, уничтожать, давить, как клопов! И если потребуется, так я первый пойду на таких...

—           О чем он? — спросил Хмель, глядя то на Аркадия, то на Пихтина.

—           О том, как эсеры разделались с невьянскими большевиками.

—           А что такое?

—           Многое. Натворили бы больше, если бы не помешали им,—ответил Пихтин, — Прежде чем совершить налет на Тагил, бандиты свергли в Невьянске советскую власть и арестовали всех местных большевиков. А когда у них сорвалось восстание в Тагиле и когда мы следом нагрянули в Невьянск, так они забросали гранатами арестованных и сидевших в подвале невьянских большевиков, а сами — в лес, как трусливые зайцы. А гранаты такая штука...

—           Вот и мы будем, как гранаты...— низким и спокойным голосом проговорил Аркадий.

—           Помнишь, Аркаша, я как-то назвал Октябрь нашим вторым рождением? Так вот как оно совершается… Теперь ты сам видишь, как борются два мира: кулаки, богатеи, буржуи против бедноты, рабочих и крестьян. В этой борьбе и рождается новая жизнь, с жертвами, с муками, с кровью, — сурово проговорил Пихтин.

—           Началась агитационно-просветительная работа, — заметил Хмель, закуривая трубку.

—           Ты бы умылся, Аркаша, — напомнила ласково Авдотья. Но Аркадий не слушал мать.

—           Я и без агитации теперь всё вижу. Я завтра же выпрошу себе винтовку в комитете, пойду в первом ряду и, будьте спокойны, на таких моя рука не дрогнет!

Трое приятелей с удивлением смотрели на парня. Впервые они видели его таким возбужденным.

Стараясь скрыть волнение, Пихтин тихо сказал:

—           Это важный шаг, Аркадий. Борьба еще вся впереди. Ты основательно подумай, чтобы не раскаиваться потом.

—           Долго раздумывают, когда сомневаются. А тут вся как на ладони. Я всё понял теперь... и вот...

Аркадий шагнул к маленькому столику, достал из книги четвертинку бумаги и подал Пихтину.

— Я написал вот... не знаю, правильно ли. Передай, пожалуйста, Макар Иванович. Я хочу прямо в члены... А почему замолчали все? Мама, угощай нас чаем, что ли, если нет ничего другого.

 


  • 0

#27 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 14 Январь 2019 - 11:08

Глава двадцать седьмая

Ликвидация невьянского восстания заметно укрепила авторитет советской власти и тагильских большевиков. Многие из рабочих вступали в РКП (б), а большинство, оставаясь беспартийными, приходили в ревком, получали винтовки и добровольно шли в ночные дозоры охранять советскую власть.

Всё упорнее становились тревожные слухи о развернувшейся на востоке контрреволюции. Они распространялись с молниеносной быстротой и по-разному воспринимались тагильцами.

Потомки крепостных рабов князя Демидова, коренные пролетарии, усилили охрану заводов, мостов, складов, рудников, водокачек, а короткий отдых отдавали изучению военного дела.

Совершенно иная жизнь началась теперь у Аркадия. С прежним увлечением он ездил на паровозе. А в свободное от работы время он заходил к Пихтиным, и общение с этой семьей было для него большой радостью. Хмель даже слегка обижался, что его помощника и любимца теперь всё больше тянет к Пихтину.

Аркадий часто беседовал с Пихтиным, с Марфой Ильиничной и Сашей. С девушкой они по-прежнему вместе читали, гуляли, катались на лодке, ходили в кино. Изредка к ним присоединялись Нина, Ленька Канавин, который в последнее время тенью ходил за Ниной. Аркадий в шутку называл его зятем.

Больше всего Аркадию нравилось быть вдвоем с Сашей. Молодых людей связывала хорошая юношеская дружба.

Однако положение на Урале в последнее время становилось всё более тревожным, и для дружбы и прогулок вовсе не оставалось времени. После очередной поездки Аркадий отдыхал, отсыпался, приводил себя в порядок и охотно отправлялся маршировать по площади. Его могучая фигура украшала правый фланг первой шеренги, а обычная трехлинейная винтовка в его руках казалась детской игрушкой. Иногда он стоял на посту, охраняя депо, поворотный круг, железнодорожный мост, или ходилI в ночные дозоры на охрану заводов.

Огромное впечатление произвело на Аркадия общегородское закрытое партийное собрание, на котором ему  впервые довелось присутствовать. Его поразила сплоченность и деловитость коллектива людей, объединенных общей идеей и собравшихся со всего Тагила для обсуждения  важнейших политических дел.

Многих Аркадий знал хорошо и, рассматривая их  серьезные, сосредоточенные лица, вспоминал что-нибудь  особенное о каждом из них.

Вот в первом ряду сидит украшенный огненно-рыжей  бородой смельчак-запальщик с Железного рудника. Этот  запальщик известен ловкостью в работе и баловством с динамитом, с которым обращается как с тульскими пряниками. Он с песней зажигает бикфордов шнур шпуров и скрывается от смертоносных каменных брызг за секунду до взрыва.

Рядом с запальщиком — паровозный машинист демидовской железной дороги, строгий и начитанный человек, обладающий изумительной способностью производить в уме любые арифметические вычисления.

Несколько дальше в кругу хохочущих товарищей-доменщиков стоит сорокалетний красавец-горновой. Не  имея никаких политических убеждений, он до революции «смотрел вдоль, а делал поперек», терроризируя администрацию и полицию, и всё это как-то сходило ему  с рук.

На скамье, в одном ряду с Аркадием, сидит широкоплечий богатырь-прокатчик, который отличается высоким мастерством своей работы и выносливостью. Однажды, на спор с уставщиком, он проработал у прокатного стана трое суток, после этого лихо сплясал «барыню» и ушел  домой.

Позади, в темном углу, стоит пожилой мужчина с лицом мыслителя, горновой Тагильского завода. Говорили, что некогда в молодости он собственноручно бросил в домну надзирателя-немца, отъявленного негодяя, и сделал это так аккуратно, что, как ни бились полиция и следователи, не нашли никаких следов.

А вот на подоконнике примостился лучший слесарь Тагильского завода. Его изделия изумляли всякого; они в свое время были на всероссийской выставке и даже показывались самому князю Демидову Сан-Донато. Об этом слесаре, который записывает что-то в свой блокнот, говорят, будто он пишет интересную книгу о рабочих.

У стола еще не избранного президиума толпятся старые большевики, работавшие вместе со Свердловым еще в 1905 году. Об их боевых делах Аркадий уже многое слышал от Пихтина. Сейчас все эти люди серьезны, озабочены, слегка нахмурены.

С ненавистью вспоминал Аркадий злопыхательские разговоры обывателей о представителях новой, советской власти. «Прав Макар Иванович! Большевики — передовой, настоящий народ!»

По текущему моменту докладывал Пихтин. Со свойственной ему простотой Пихтин рассказал о происках империалистов Антанты, которые начали военную интервенцию, чтобы свергнуть советскую власть, о контрреволюционной сущности мятежа чехословацкого корпуса, о том, что этот мятеж был организован англо-французскими империалистами, наконец, о том, насколько серьезна в связи с мятежом угроза Уралу.

После множества вопросов и обстоятельных ответов докладчика начались  прения. И эти прения на большом собрании особенно удивили Аркадия. Кажется, каждый из выступавших говорил что-то свое, особое, но во всех выступлениях чувствовалась могучая объединяющая идея: всеми средствами защищать революцию, всеми силами отбивать наседающего врага. Больше всего Аркадий удивился выступлению Петьки Пичугина, сверстника и товарища по школе. Он вышел на трибуну и начал говорить, немного смущаясь. Но потом его голос окреп и зазвенел металлом. Глаза Петьки светились холодным блеском, он поспешно откидывал рукою спадавшие на лоб черные волосы, хмурился и с увлечением говорил.

«Вот так Петька! Мне так ни за что не сказать. Значит, Петька уже настоящий большевик! Какой молодец! Пока мы с Ленькой хулиганили да безобразничали, он делом занимался, учился. Надо обязательно поговорить с Петькой, снова подружиться с ним», — думал Аркадий, с завистью слушая речь товарища.

Всё радовало и удивляло Аркадия в этот вечер. Он думал о том, как хорошо придумали люди такую партию, которая объединяет множество рабочих и может направить их на выполнение любой, самой трудной задачи.

Собрание кончилось далеко за полночь. И мощное исполнение «Интернационала» теплой волной захлестнуло Аркадия. Бодрые, властные звуки пролетарского гимна увлекали, призывали к бою.

Пихтин, Аркадий и Троха домой шли вместе.

Августовская ночь была теплая, тихая, молчаливая. То тут, то там звезды срывались с неба и летели к земле, распустив огненные хвосты.

—           Я все-таки не понимаю, Макар Иванович, что нужно этим чехословакам в нашей стране? Неужели в самом деле нам отступать придется? — спросил Аркадий.

—           То, что обсуждается на закрытых партийных собраниях, никогда не обсуждается на улице, Аркадий,  холодно заметил Пихтин,

Поравнялись с квартирой Хмеля; Пихтин увидел свет в окне.

—           Философ не спит. Зайдемте на минутку, — предложил он товарищам.

Хмель, действительно, еще не спал. Он лежал на диване и читал толстую, похожую на евангелие, книгу.

—           Представителям правящей политической партии от беспартийного железнодорожного пролетариата—пламенный привет! — шутливо приветствовал Хмель друзей.

—           Настоящий пролетариат готовится к боям с буржуазией, а ты библию читаешь, — упрекнул Троха.

—           Всякий готовится, как умеет. Я как раз перечитываю Бородинское сражение. Толковый был старик Толстой. А как ваши дела, стратеги?

Пихтин извлек из своей папки географическую карту Российской империи и разложил ее на столе, под висячей керосиновой лампой.

—           Товарищи интересуются положением дел в нашей республике; я хочу рассказать им по карте, — объявил он, обращаясь к Хмелю.

—           Это интересно, — проговорил тот.

—           Так вот, — начал Пихтин, разглаживая смятую карту, — Все здесь очень просто. Империалисты с самого начала точили зубы против нашей революции, против советской власти. Они начали интервенцию и поддерживают и используют в борьбе против нас всю внутреннюю контрреволюцию. Еще в начале нынешнего года наше советское правительство разрешило военнопленным чехословакам, которые были сорганизованы в особый чехословацкий корпус, отправиться к себе на родину через  Сибирь, через Дальний Восток. Империалисты Антанты  решили использовать этот корпус в своих гнусных целях.  Англо-французы с помощью эсеров организовали мятеж  чехословацкого корпуса. Мятеж начался. Еще семнадцатого мая были первые стычки с чехословаками у Челябинска. Двадцать пятого был издан приказ Совнаркома о разоружении корпуса, а чехословаки в это время захватили станцию Марьяново близ Омска.

—           Ох, как я ненавижу этих, которые воюют против трудового народа! — резко бросил Троха. —         И еще мне  обидно, Макар Иваныч: сами затягиваем пояса на последнюю дыру, а их как пленных кормили досыта, вот они наели этакие морды на наших хлебах да нам же и пакостят.

—           Ничего, Троха, мы с ними посчитаемся, — заверил Пихтин. — Ну, вот. Заняли они уже Новониколаевск, Верхнеудинск, Пензу, Сызрань, Петропавловск, Томск, Омск, Курган, Самару, Симбирск, Казань. — Пихтин быстро ставил черным жирным карандашом зловещие кружки и стрелки, которые показывали распространение мятежа.

—           Так вот мятеж и разрастался и на восток и на запад. Таким образом, вся магистраль Великого Сибирского пути оказалась в руках контрреволюции.

—           Выходит, что белые захватили более половины России?! Ведь это очень опасно для революции? — с тревогой проговорил Аркадий, вопросительно посмотрев на  Пихтина.

—           Опасно ли это для революции?— сказал задумчиво Пихтин, ткнув, карандашом в черный кружок Москвы. — Конечно, очень опасно, но не безнадежно. Вырвать из когтей монархии всю Россию было труднее. Конечно, и сейчас мы должны быть чрезвычайно бдительны. Яркий пример — невьянское восстание. Кто его организовал? Кулаки, эсеры, меньшевики и прочие господа. Вся эта сволочь поднялась при поддержке англо-французских капиталистов... Да и сибирские кулаки тоже...

Хмель в раздумье поднялся со стула.

—           Ну, у нас тоже народ разный. Сегодня зашел я в депо посмотреть, как во второй смене работают. Оказалось, никак не работают. Паровозы стоят, а рабочие сидят и языки чешут да зубы скалят. И так эти лодыри ржут, такое у них веселье, что паровозы в депо, кажется, краснеют от стыда. Долго я стоял за тендером, потом вышел и спрашиваю: «Что означают эти буквы на паровозной будке?» Они немного смутились и перестали смеяться. Один, который побойчее, отвечает: «Ры-сы-фы-сы-ры. Что вы думаете, мы начальные буквы нашей республики не знаем?» — «Вашей?» — спрашиваю. — «А то чьей же? Конечно, нашей». «Так почему же вы, лодыри царя небесного, в своей-то свободной республике не работаете?»

И, понимаете, обиделись, зашумели: «Это не старый режим, чтобы оскорблять. Мы теперь сами хозяева: хотим - сидим, хотим — робим».

—           С дисциплиной у нас очень неблагополучно, - согласился Пихтин. — Понятие о том, что такое свобода, у нас все имеют, а необходимость ее защищать и обеспечивать еще не все уяснили. Сознательности мало и культурности тоже.

Выбив из трубки пепел, Хмель озабоченно спросил:

—           Что ж, Макар Иванович, очень тяжелое положение? Неужели придется отступать? А как думает наше правительство?

—           Самообманом никто не занимается. На войне всякое бывает: наступают, отступают, смотря по тому, где  большая сила. На нашей стороне правда. А правительство и партия сложа руки не сидят... Однако, пора по домам, товарищи, — заключил Пихтин и быстро свернул карту Российской империи.

Как-то вечером Аркадий вернулся из очередной поездки и, сдав паровоз в депо, вместе с Хмелем шел домой. На перроне их встретила Саша Пихтина.

—           Здравствуйте, товарищи! С приездом! Очень рада встретить честных тружеников. Как здоровье вашей «Жанны»? — говорила девушка, пожимая руки усталых  механиков.

—           Здравствуй, Чернявочка, здравствуй!— добродушно  отвечал Хмель.

—           Здравствуй, товарищ Пихтина! Благодарим за поздравление. Мы тоже рады встрече с тобой. Здоровье нашей «Жанны» скверно; девица безнадежно больна, кашляет и чихает, — проговорил Аркадий и тоже рассмеялся, глядя на сияющее радостью лицо девушки.

—           Вы, конечно, идете домой? Ты сильно устал, Аркадий? — спросила Саша, когда они все вместе вышли на улицу.

—           Нет, в самую меру, — ответил Аркадий. — А что такое?

—           Проводи меня до дому. Мы получили паек, мама завела большую квашню,— я тебя пирогами угощу. Пойдем!

—           Очень заманчиво. Но, во-первых, сколько мне сейчас нужно пирогов! Во-вторых, как же я с тобой в таком виде пойду, Саша? — развел руками Аркадий, показав на свой грязный костюм.

—           Это не имеет никакого значения. Пойдем! — решительно сказала Саша.

—           Эх, жаль стариков никто на пироги не приглашает, — проворчал Хмель.

—           Пойдемте, угощу и вас, Ефим Петрович. Пойдемте, пойдемте!

—           Ну что вы, Саша, я пошутил. До свидания! Счастливо! — сказал Хмель  на перекрестке.

Весело разговаривая, Аркадий и Саша вошли в квартиру Пихтиных.

—           Тише! — предупредила их Марфа Ильинична, встретив в передней.

—           Спит папа? — шёпотом спросила Саша.

—           Кажется, нет, но не в этом дело, — ответила Марфа Ильинична и почему-то отвернулась в сторону.

—           Не сплю, заходите сюда, — позвал Пихтин из комнаты.

—           Здравствуй, Макар Иванович! — приветствовал Аркадий.

—           Здравствуй, Аркаша! Проходи, садись. Видать из поездки? — говорил Пихтин, вставая с кушетки и свертывая газету, которой он, видимо, закрывал свое лицо.

Аркадий с удивлением увидел слезинки в строгих глазах Пихтина.

—           Я привела Аркадия к нам на пироги, — объявила Саша.

—           Хорошо сделала, — одобрила Марфа Ильинична.

—           Ты не слыхал новость, Аркаша? — спросил Пихтин, вглядываясь в его лицо.

—           Нет, ничего не слышал.

—           Плохи наши дела, Аркаша... очень скверные наши дела.

—           А что такое? Нажимают белые? — спросил Аркадий с тревогой.

—           Хуже, гораздо хуже, — тихо проговорил Пихтин, точно тяжело больной, утративший силы человек.

—           Что еще может быть хуже?

—           Вчера в Москве стреляли в Ленина...

—           Стреляли в Ленина? Кто стрелял? Что с ним? Он жив? — закричал Аркадий, стиснув руку Пихтина.

—           Товарищ Ленин жив, но состояние его здоровья очень тяжелое, — с глубокой болью произнес Пихтин.

—           Как же это? Что там смотрят московские рабочие? И кто смел поднять руку на товарища Ленина? Кто стрелял?

—           Всё те же, что и в Невьянске орудовали... Одна эсеровская гадина протянула свою мерзкую лапу к нашему Ильичу... Что если умрет этот человек и в такой момент! — в тяжелом раздумье, почти шёпотом проговорил Пихтин.

Наступила гнетущая тишина.

Саша молча смотрела на отца, и по ее смугло-розовым щекам текли слезы.

—           Что значит какой-то чехословацкий корпус, какие-то эсеры, меньшевики, вся контрреволюция?! Лучше бы, кажется, временно сдать Москву, чем потерять товарища Ленина, — тихо говорил Пихтин. Его голос дрожал, казалось, этот волевой человек не выдержит глубокой боли и расплачется.

—           Но хорошо, что все-таки жив остался. Вылечат его. Его должны вылечить! Ведь он — Ленин! Будем надеяться, — сказал Аркадий.

—           Правильно, Аркаша.  Будем надеяться на благоприятный исход. Унынию и панике нет места в нашей большевистской партии!— твердо ответил Пихтин.

 


  • 0

#28 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 14 Январь 2019 - 17:58

Глава двадцать восьмая

В июле 1918 года белые взяли Екатеринбург. И если раньше казалось, что все города, захваченные белогвардейцами, где-то далеко и что всё это — временное, несерьезное, вроде какой-то нелепой игры, то теперь с каждой неделей, с каждым днем всё явственнее ощущалось, что участь Екатеринбурга грозит и Тагилу.

Неужели придется отступать из Тагила? Покидать привычные, насиженные места, знакомые улицы, домики, огороды, семью — всё такое простое и милое, что входит в большое понятие Родины! А заводы, рудники, разные господские дачи, сады! Ведь они теперь уже не демидовские! Правда, живется еще тяжело, кругом нужда, разруха, но ведь всё это наделала война. А проклятую войну прекратили большевики, советская власть, а чехи и бывшие царские генералы снова за то же, опять норовят сесть на шею рабочих... Так рассуждали даже самые отсталые беспартийные рабочие.

Началось формирование Тагильского коммунистического батальона. Многие беспартийные рабочие смущенно спрашивали: «А нельзя ли в коммунистический батальон вступить беспартийным?» — получали винтовки и становились в строй.

На следующий день после сформирования Тагильский коммунистический батальон, состоявший сплошь из рабочих, отправился на станцию Таватуй защищать подступы к Тагилу.

Через три дня после отправки на фронт коммунистического батальона Пихтин приехал обратно в Тагил. На вокзале его встретил Аркадий.

—           Как же так, Макар Иванович? Что я хуже других или не заслуживаю доверия? Почему меня не зачислили в батальон? — угрюмо спросил Аркадий, здороваясь с Пихтиным,

—           Здорово, Аркаша! Как хорошо, что я тебя встретил! Ты мне очень нужен, — говорил Пихтин свое.— Скажи-ка вот что...— он морщился и устало тер ладонью лоб. — Ты сегодня газеты читал? Как здоровье товарища Ленина?

—           Сейчас читал бюллетень в депо. Понемногу улучшается.

—           Да. Вот это хорошо... Хорошо! — с надеждой сказал Пихтин.

—           Хорошо. Но почему все-таки меня не приняли в батальон? — снова спросил Аркадий.

—           Во-первых, потому, что ты был в поездке, а во-вторых, ты нужен здесь, Аркаша.

—           Кому я нужен здесь? Дежурю на горячем резерве, как старик...     

—           А разве это не дело? — холодно перебил Пихтин.

—           Я не понимаю все-таки...

—           Вот и я о том же хотел тебе сказать. С винтовкой в руках воевать может всякий здоровый человек. А на паровозе, да в горячке, в нужный момент не каждый уедет. Короче говоря, организации виднее, кого куда поставить. Какие новости? Что вы тут делаете?

—           В караул ходим да горячий резерв несем, вот и всё наше дело, — понурясь, ответил Аркадий. — А как дела на фронте?

—           Теснят нас белые....

—           А вы... отбиваетесь? Силы у нас есть?

—           Меньше, чем нужно... Некоторые части с самого Челябинска отбиваются. Устали, истрепались.

—           И уже были стычки с белыми?

—           Вчера, например, подрались основательно. Было так: мы разделили наш коммунистический батальон надвое, и одну часть за бронепоездом повел по железнодорожной линии товарищ Казарец, а вторая под командованием Углова направилась в обход озера Таватуй. Потом обе части соединились, продвинулись еще вперед, а там и встретились с противником. Начали с легкой перестрелки, а потом разыгралось настоящее дело. Имеются потери с обеих сторон.

—           Неужели?! И есть знакомые?

—           Наш коммунистический весь из тагильцев, — значит, все знакомые, — резковато проговорил Пихтнн, нахмурясь и опять поглаживая лоб. — Но и мы в долгу не остались...

—           Кто там у этих белых?

—           Враги, Аркаша... Прежде всего — чехословацкий корпус, с ним оренбургские казаки, кулачество, обманутые сибиряки.

—           Как думаешь, Макар Иванович, удержим мы Тагил? — спросил Аркадий, внимательно глядя на Пихтина.

—           Как тебе сказать... — Пихтин в раздумья бросил недокуренную папироску, она упала в уголок, к стенке, и продолжала дымиться. Пихтин придавил ногой тлеющий окурок.

—           Один Тагил, конечно, не имеет решающего значения. Важно положение всего фронта гражданской войны. На Волге положение улучшилось. Наши отбили у чехов Казань и Симбирск. Сейчас идут сильные бон за Самару. А здесь, на восточном направлении, дело обстоит хуже. Плохо дело у нас с вооружением. Пулеметов почти нет совсем, других огневых средств мало, один броневичок, да и тот неважный. Опыта, стойкости настоящей недостает... А драться надо...

—           Ты когда обратно?

—           Сегодня вечером.

—           Я— с тобой. Если не в батальон, то на бронепоезд. Здесь все равно, нечего делать, — упрямо заявил Аркадий.

—           Это... в другой раз.

—           Когда же?

—           Когда будет нужно, партия пошлет.

—           Это значит я в партию вступил для того, чтобы по-стариковски сидеть здесь на горячем резерве?

—           Я уже говорил, что и горячий резерв тоже нужное дело... Да... так о главном я хочу сказать.

—           Говори, я слушаю. А ты почему морщишься?

—           Голова болит. Не спал давно. — Пихтин осмотрелся кругом и, хотя перрон был пуст, заговорил шопотом: — Для одного серьезного дела мне нужно пять-шесть крепких, надежных ребят. Конечно, партийцев, а в крайнем случае можно часть беспартийных. Но таких ребят, которые могли бы умереть, не охнув, если того потребует революция. Понимаешь?

—           Конечно... Что за дело такое?— оживился Ар¬кадий.

—           Узнаешь потом. Срочно, сегодня же свяжись с Петей Пичугиным, он имеет директивы, с ним посоветуйся. Пока всё. Я спешу в комитет. И домой забежать надо, чтобы предупредить семью об эвакуации, — заторопился Пихтин. — А Хмель работает или всё еще «Войну и мир» перечитывает?

—           Хуже. Сегодня он свалился окончательно, с температурой. Тиф наверное.

—           Как некстати! Досадно! Ну, будь здоров, Аркаша!

Аркадий проводил Пихтина глазами и неохотно пошел домой.

Белогвардейцы продолжали наступление. Красные войска плохо снабжались, не был обеспечен тыл.

С фронта каждый день привозили раненых и убитых. Траурные митинги, скорбные звуки похоронного марша глубокой болью терзали сердца одних и вызывали скрытые улыбки других.

Когда с востока донеслись первые звуки артиллерийской стрельбы, имущие люди Тагила начали рыть ямы, прятали в них свое добро и потихоньку скрывались сами.

— Слабо большевикам! Наступает настоящая власть. Единая и неделимая Россия-матушка, — шептали кулаки.

Организуя оборону, Тагил готовился к эвакуации. В грязные, разбитые вагоны грузили ценное имущество складов, механическое оборудование заводов, рудников, отправляли запасные части, эвакуировали семьи партийцев.

Тяжело было отбиваться от наседающего противника, который был сытно накормлен, хорошо одет, прекрасно вооружен и преобладал количественно. И как ни отбивались уральцы, а приходилось отступать, шаг за шагом отдавая поселки, знакомые станции, родные деревеньки, пашни, покосы... За девять дней ожесточенных боев красные отступили на сотню верст, с твердым намерением укрепиться под Тагилом и ни в коем случае его не сдавать. Однако, в конце сентября белые находились уже на ближних подступах к Тагилу. Отряды рабочих раскинулись громадной подковой от Сухого лога к речке Большая Кушва, до места впадения ее в Тагильский пруд. Здесь, под самым Тагилом, отпор был еще более ожесточенным. Но противник цепь за цепью шел лобовой атакой, и уральцы отступили опять. Отдав еще две версты родной земли, они заняли последний рубеж. Линия фронта теперь пролегала по берегу Малой Кушвы, Сухого лога и, пересекая железнодорожное полотно, подступила правым флангом к Тагильскому пруду.

Белые упрямо продолжали лобовые атаки, перемежая их ураганным пулеметным огнем. Уральцы долго сдерживали натиск и, собрав все свои силы, с криком «ура» бросились в яростную контратаку. Мощным ударом они отбросили врага на три версты.

Победа приободрила рабочих.

Не обращая внимания на перестрелку, матери, жены, дети приходили в окопы к своим родным и, как бывало, на завод, приносили им скромный завтрак: кусок плохого, суррогатного хлеба, вареный картофель, бутылку молока. Сообщали о раненых и убитых, соседях, поспешно уходили домой. Часто принесенный завтрак или обед уже не требовался бойцу, и тогда сквозь трескотню перестрелки слышались громкие рыдания.

После трехдневных непрерывных боев противник ослабил огонь, а затем прекратил и атаки. Не контратаковали и уральцы. Пользуясь передышкой, они подбирали убитых и раненых, подправляли окопы, чистили оружие.

Вскоре, убедившись в безуспешности лобовых атак, противник пошел в обход. Как выяснилось впоследствии, около половины имеющихся сил противника отправилось через деревню Горбуново с юга на Тагил. Под прикрытием леса враг пробрался через Коркину гору на Моховую и незаметно подошел к Висимскому тракту. Отсюда небольшой отряд отправился в обход с запада, прошел через Тонскую горку, речку Каменку и Черемшанской дорогой вышел к Высокогорскому заводу.

Кажущееся затишье продолжалось четверо суток. Первого октября у Горбуново и на Висимской дороге показались казачьи разъезды и значительные силы пехоты белых. Возобновилась перестрелка и со стороны Малой Кушвы — по линии основного фронта. Тагильский коммунистический батальон и Рабоче-крестьянский Уральский полк перекинулись на запад.

В ночь на четвертое октября свежие белогвардейские силы в большом количестве появились у Высокогорского завода и у Красного камня. Утром противник перешел в наступление у Малой Кушвы. Вскоре послышалась ожесточенная стрельба на Салдинском тракте. Белогвардейцы начали бешеный натиск со всех сторон. Тагил был охвачен громадной подковой, концы которой стремились сомкнуться на севере.

Ожесточенный бой продолжался до полудня. Обе стороны несли большие потери.

Силы были неравны. Вражеская подкова энергично стягивалась. Единственным возможным путем отступления оставался Кушвинский тракт, ведущий на север. По этому тракту двинулись остатки разбитых красногвардейских отрядов.

Слабый ветерок лениво гнал по пыльной дороге сухие желтые листья, шелестя и играя ими. Тихо покачивались голые деревья, протяжно скрипели лесные великаны и, казалось, стонали от какой-то глубокой боли.

В темнеющем холодном небе уныло кричали гуси, улетая в далекие чужие страны. Казалось, всё тосковало и грустило по оставляемой родине. Вдали, во мраке вечера, зажигалось большое зарево пожарищ. Изредка слышались взрывы артиллерийских снарядов и грохот пускаемых под откос поездов.

Сжимая еще не остывшие стволы винтовок, молча отходили защитники Тагила.

На утро Тагил увидел своих «освободителей». Самодовольные, они ехали на крепких сибирских конях, поскрипывая кожей новых седел и щеголяя английским обмундированием. За эскадронами кавалерии и казачьими сотнями следовали колонны чехов.

Подчиняясь ритму музыки, колонны мерно покачивались, отбивая тяжелый пехотный шаг. Скупые лучи осеннего солнца золотили трубы оркестров, прыгали бойкими зайчиками по ножеобразным штыкам японских винтовок.

За пехотой в клубах желтоватой пыли тащились батареи, тачанки, санитарные фуры и длиннейшие обозы разнообразных крестьянских телег.

Зарокотал большой соборный колокол. Вторя ему, зазвонили большие и малые колокола остальных церквей Тагила.

Главный отряд белогвардейцев был встречен весьма торжественно. Подрядчик Дробинин низким поклоном приветствовал ехавшего впереди полковника. Он подобострастно встал на левое колено, поднося на серебряном блюде пышный белый хлеб с хрустальной солонкой на нем — символ русского хлебосольства и доброжелательности. Грани хрустальной солонки ослепительно блестели на солнце.

Толстая, меднолицая попадья и длинная, как жердь, жена полицейского надзирателя разноголосо, по-деревенски выли по мужьям, расстрелянным за контрреволюцию. Они целовали запыленные сапоги полковника и надрывно кричали:

— Дорогие вы наши освободители-и-и! Ой, почему же вы так поздно приехали-и-и!

Изображая отца-командира, полковник был торжественно-серьезен и ласково успокаивал плачущих женщин.

Полные гордости, «освободители» принимали оказываемый им почет как нечто заслуженное. А церковные колокола беспрерывно звонили, наполняя радостью их сердца.

Приняв хлеб-соль, полковник молодцевато подбоченился, оглядел стоявших перед ним людей и с лошади, как с трибуны, по-отечески заговорил:

—           Господа!

Слушатели растерянно посмотрели друг на друга и смущенно опустили глаза в землю. Полковник неловко кашлянул и начал снова:

—           Братцы! Я и мои славные солдаты восхищены вашим радушным приемом и весьма благодарны за него. Все мы понимаем, как трудно жилось вам под игом совдепии и извергов-большевиков. Мы хорошо знаем, как исстрадался русский народ. Но всему есть конец, господа! Наступил конец и большевистскому насилию. Отныне для вас наступает новая жизнь. Мы — истинные поборники идеалов великой, единой и неделимой России-матушки, несем вам культуру, справедливость, и лучезарную свободу. Это счастье несет вам славное Временное сибирское правительство!

Полковник умышленно выдержал паузу, будто стараясь что-то припомнить. Кондрат Дробинин поспешно захлопал большими ладонями, оглядываясь назад. В разных местах толпы послышались неуверенные шлепки и смолкли.

Дробинин размашисто осенил свою грудь широким крестом и громко воскликнул:

—           Слава тебе, господи! Видно, еще не забыл ты нас свою милостью и щедротами!

Он перекрестился еще раз, поклонился до земли, поддернул вылезавшее из-под локтя серебряное блюдо и приготовился слушать дальше.

—           Мы — не ораторы, — продолжал полковник. — Мы всего лишь скромные солдаты нашей родины и умеем более делать, нежели говорить. Поэтому я еще раз благодарю вас за встречу и, кончая свое краткое слово, призываю к спокойствию и порядку. Вместе с тем, от лица Временного сибирского правительства я прошу вашей энергичной помощи, дабы общими усилиями раздавить остатки большевистских банд и уничтожить ненавистные нам совдепы! Для установления и поддержания порядка в Тагиле я рекомендую вам капитана Ругачева. Этот энергичный человек будет вашим комендантом.

Сухощавый офицер на большой рыжей лошади слегка улыбнулся и взял под козырек.

—           Прошу любить и жаловать. А главное — выполнять все его законные требования, — закончил полковник.

—           Выполним, поможем!— закричал Дробинин, оглядываясь на сограждан и ожидая их поддержки. Но сограждане стояли с понуренными головами и молчали.

В церквах весь день служили молебны о даровании побед христолюбивому русскому воинству. И, невзирая на октябрь, ошалевшие от радости священнослужители торжественно распевали в церквах «Христос воскресе из мертвых»...

Тагил утопал в бесшабашном звоне церковных колоколов...

 

Пользуясь тем, что молодая Советская республика еще не окрепла, не имела хорошо обученных бойцов, нуждалась в оружии и продовольствии, а главное, как выяснилось позднее, вследствие предательства некоторых «военспецов» Красной армии, белогвардейцы захватили весь Урал. Обнаглевший враг торжествовал и готовил трудовому народу прежнее монархическое ярмо...

Вскоре после приветственных речей при вступлении в населенные пункты начались погромы и зверские расправы с передовыми рабочими.

«Временное сибирское правительство» изо всех сил старалось пополнить свою армию. В каждом населенном пункте проводились массовые мобилизации. Всё мужское население от восемнадцати до пятидесяти лет сгонялось на учебные пункты, обучалось обращению с винтов-кой, и поспешно отправлялось на фронт.

Затем были объявлены трудовая и гужевая повинности, налоги на владельцев скота и птицы, большие налоги на пашню, на покосы, на усадебные клочки земли. Кроме сбора налогов, узаконенных Временным сибирским правительством, белогвардейские солдаты дополнительно обирали и грабили население.

Обираемые до нитки рабочие и крестьяне скоро оценили все прелести «законного правительства» верховного правителя адмирала Колчака. В политике незадачливого претендента на российский престол была существенная ошибка. Он забыл, что невозможно надеть ярмо на людей, которые раз и навсегда сбросили его со своей шеи.

Военный комендант Тагила Ругачев упорно искоренял «большевистскую заразу». Его карательный отряд работал круглыми сутками. Всякий не подчинившийся колчаковским законам или подозреваемый в сочувствии советской власти арестовывался и бесследно исчезал. Все знали, что на окраине Тагила, за старым кладбищем, каратели каждую ночь расстреливали рабочих.

Комендант Ругачев докладывал по начальству в ежедневных сводках о своей деятельности. Он сообщал, что весь Тагил находится в его железном кулаке, что установлен строгий порядок и что перед властью Колчака и перед ним, военным комендантом, все рабочие дрожат и трепещут.

Но это было далеко не так. «Всесильного» диктатора чрезвычайно тревожили некоторые непорядки в подведомственном ему Тагиле. Эти непорядки обнаружились с первых же дней. Началось с того, что через неделю после захвата Тагила на улицах были обнаружены большевистские листовки. С тех пор кто-то неуловимый еженедельно разбрасывал их в разных местах, а он, военный комендант Тагила, не мог этого прекратить. Затем был совершен налет на караул, охранявший склад взрывчатых материалов на Железном руднике. Перепуганные солдаты оказались обезоруженными и связанными, а большая часть взрывчатки увезена... Еще более возмутительный случай произошел с получением оружия на складе. Днем группа неизвестных, переодетых офицерами, приехала на лошадях, предъявила документы, получила пулемет, ящик патронов, полсотни винтовок и мгновенно скрылась.

Наконец, произошло исключительно дерзкое убийство командира карательного отряда. И как блестяще выполнена была эта операция! После окончания сеанса в кино, когда включили свет, командир карательного отряда был обнаружен сидящим в кресле, а в его груди торчали два кинжала. На листке бумаги, прикрепленном к рукоятке одного из кинжалов, было выведено: «Смерть белобандитам!»

Но больше всего беспокоили коменданта эти проклятые большевистские листовки! В них с убийственной ясностью разоблачалось правительство, белогвардейский строй и все его мероприятия.

Нет, эти листовки определенно не давали покоя рьяному коменданту, они бесили его, выводили из равновесия. И комендант Ругачев и его карательные отряды метались по Тагилу, отыскивая источники большевизма.

 


  • 0

#29 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 14 Январь 2019 - 21:16

Глава двадцать девятая

Лютые морозы, казалось, состязались с метелями. Бешеный ветер крутил в морозном воздухе снег, выл, свистел и стонал на разные лады.

В лесу, за далекой околицей Тагила, стояла убогая избушка, занесенная снегом... Она была на отшибе, точно заблудилась, и испуганно смотрела из сугробов парой своих маленьких обледеневших окон.

В избушке холодно и неуютно. Чуть потрескивающая железная печка не успевала ее согревать. В щелях дверей, в углах и пазах промороженных стен — всюду белели гирлянды серебристого куржака. Маленькая керосиновая лампа тускло мерцала на столе, еле освещая избушку. У печки, на толстом чурбане, в глубокой задумчивости сидел Макар Пихтин. Он снова оброс бородой и в полушубке, накинутом на плечи, был похож на безобидного простоватого мужичка. Пихтин смотрел на тлеющие в печке угли, маленькие золотые огоньки отражались в его строгих глазах.

На скамье за печкой храпел Троха. Илюша Лопухов сидел за столом и работал на ремингтоне. Его тонкие четырехпалые руки быстро мелькали над клавиатурой машинки. Изредка он подносил рукопись к лампе, с трудом разбирал написанное, и опять продолжал печатать.

Помешав суковатой палкой огонь в печке, Пихтин, зевая, проговорил:

—           Где-то долго задержались ребята.

—           Сейчас придут. В такую погоду не много нагуляешь, — сказал с усмешкой Илюша, не отрываясь от работы.

В этот момент в дверь постучали;

—           Вот они, легки на помине, — добавил Илюша. Он перестал печатать, выпрямился, развел в стороны руки, прибавил огонька в лампе и снова начал стучать.

—           Кто здесь? — отрывисто спросил Пихтин, подходя к двери и опуская правую руку в карман.

—           Умрешь стоя, пока вы откроете! — ответил голос снаружи.

Пихтин открыл примерзшую дверь, и в клубах пара показался человек. Ветер будто лопатой бросил брызги снега, долетел до лампы, и огонек испуганно заколебался.

—           Закрывайте живо! Лампа погаснет! — крикнул сердито Илюша.

—           Как дела, Ваньша? Раздевайся, садись к печке, грейся, — говорил Пихтин, оглядывая пришедшего.

—           Спасибо за приглашение! Холодина у вас здесь, что на улице. Ну, чертова погода! — выругался парень, отряхивая снег с валенок и развязывая наушники шапки.

—           Где ребята?

—           Следом идут.

Минут через пять снова постучали в дверь.

—           Кого черт принес? — спросил Ваньша, подойдя к двери.

—           Умрешь стоя, пока вы откроете, — сердито ответили из-за двери.

В избушку вошли Аркадий и Ленька Канавин. Приплясывая и потирая руки, ребята обступили печку.

—           Плохо топишь, отец Макар! Здесь волков морозить, — зябко кряхтел и охал Ленька.

—           Сколько раз вам говорил, чтобы не ходили вместе! Забываете об осторожности, — упрекал Пихтин неразлучных друзей.

—    Ты глянь, что там делается! Метет — свету не видать. Сейчас на улице ни одной колчаковской собаки не встретишь, — возразил Аркадий.

—           Все-таки, надо остерегаться.

—           Ничего. Сейчас вся белогвардейская шваль в заводском клубе собралась, торжествует, — пояснил Аркадий.

—           И есть отчего торжествовать! — промолвил со вздохом Пихтин. — А где Петя?

—           За нами шел, — бросил Ленька.

На стук в дверь подошел Аркадий.

—           Алё? — сказал он негромко.

—           Умрешь... — послышалось из-за двери.

—           Не умирай, — перебил Аркадий, открывая дверь товарищу.

—           Тьфу ты, дьявольская погодка! — выругался вошедший. Это был невысокого роста красивый черноглазый парень. Бросив на стол шапку, он пригладил рукою черные кудрявые волосы и, встав к печке, смеясь, продекламировал:

«Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей,—

За Волгой, ночью, вкруг огней

Удалых шайка собиралась».

—           Это кто так славно сказал, Петька? — спросил Троха, поднимая всклокоченную, давно нестриженную голову.

—           Я сказал, — ответил Петька.

—           Загибаешь, это Пушкин сказал,— поправил Троха, опустив голову на подложенное полено, и снова закрыл глаза.

—           Пустите меня к печке, братья-разбойники. Промерз я до самых костей. С Ключей шел, — просил Петька.

—           Давайте потолкуем, — предложил Пихтин, садясь на табурет. — Подвигайтесь сюда. Троха, поднимайся! Ваньша, садись!

—           Я смотрю, Илюша, тебе без больших пальцев даже удобнее, — говорил Аркадий, глядя через плечо товарища на его тонкие пальчики, которые быстро бегали по клавиатуре.

—           Я тут не при чем,— отрезал Илюша, не прекращая работы.

—           Илюша, останови агрегат. Располагайтесь, товарищи, — сказал тихо Пихтин, садясь за стол.—Условимся, товарищи, так: сначала я сделаю небольшое сообщение, а затем каждый из вас расскажет о своем деле. Не возражаете? Тогда я начинаю... Хочу поговорить насчет  сдачи Перми. Нужно прямо сказать, что Пермь белые не взяли, а им поднесли ее, как на блюдечке, предатели. История запишет на своих страницах этот позорнейший эпизод. Вы хорошо знаете, как упорно мы отбивались от наседавших врагов. Ведь от Екатеринбурга до Перми они шли пять месяцев. Здравый смысл подсказывал, что в Перми нужно укрепиться и ни в коем случае не сдавать ее.

—           Видно, силы у наших были слабы, — заметил Ленька.

—           Не в этом дело. Я говорю, что этот рождественский подарок Колчаку поднесли предатели. Город с таким гарнизоном, с прекрасным вооружением — и сдать без боя! Это гнусная, подлейшая каинова работа! В Перми сдали колчаковцам столько вооружения, материалов, полуфабрикатов, технического имущества, оборудования, что волосы становятся дыбом. Даже мост через Каму не взорвали. Дескать, следуйте за нами, господа колчаковцы, бейте нас в хвост и в гриву.

Наступила щемящая тишина. Только слышался вой ветра в трубе да тихое потрескивание огня в печке.

—           Так что же теперь надо делать? — спросил Аркадий тревожно.

—           Сдача Перми, разумеется, сильно обеспокоила нашу партию, — продолжал Пихтин, не обращая внимания на вопросы и тревогу товарищей. — Доподлинно известно, что товарищ Ленин послал на Восток чрезвычайную комиссию по расследованию Пермской катастрофы. В комиссии Сталин и Дзержинский. Этих провести никому не удастся; надо полагать, что они выправят дело и выведут на чистую воду больших и малых мерзавцев. А что делать нам? Мы будем продолжать начатое с большей осторожностью и удвоенной силой. Как и раньше, боевые задачи буду ставить я, планы будем разрабатывать все вместе, а осуществлять их—по моему указанию. Вот и всё мое сообщение. Если нет вопросов — высказывайтесь.

—           Какие вопросы — всё ясно, — угрюмо произнес Аркадий.

—           Кто желает говорить?

—           Начнем с меня, — заговорил Петька Пичугин, пригладив рукою волосы. — Пищу духовную, которую мы сообща готовим, я аккуратно раздавал и раздаю голодающим. И польза от нее заметна. Но плохо, что часть этой пищи всё же попадает в лапы колчаковцам. В последние дни ищейки Ругачева всюду рыщут, принюхиваются. А спрос на нашу пищу всё увеличивается,  и ретивого коменданта это очень тревожит. Только он по своей непроходимой глупости не понимает, что сам же помогает нам в этом деле. Каждый отведавший шомполов это уже наш человек. Наши листовки хорошо действуют, и, например, перед отправкой на фронт 47-го Тагильского кадрового полка много ребят разбежалось. Кое-кого поймали, а большинство живет нелегально, благо в воинских частях полная неразбериха. Недовольных колчаковщиной становится всё больше. Словом, если мы будем подливать масла в огонь недовольства, то к весне он и заполыхать может.

—           Что же, мужицкие-то головы — лампадки, что ли? — съязвил Ленька.

—           Подожди, Леня, не перебивай, — остановил Пихтин.

—           В общем, с введением мордобоя в армии и усилением репрессий по отношению к мирным жителям дело адмирала основательно пошатнулось. Считаю нужным продолжать работу в том же духе и полагаю, что весной удастся заварить кашу в тылу у Колчака.

—           Всё? — спросил Пихтин.

—           Всё. Да, чуть не забыл. Илюшин агрегат скоро остановится, Макар Иванович. Бумага на исходе.

—           Бумага будет, — заверил Троха.

—           Хорошо. Сейчас, Петя, нужно о Перми написать. Чтобы народ не отчаивался. Завтра вместе подработаем текст. Ну, а теперь говори ты, Аркадий, — сказал Пихтин.

—           Я сначала о транспорте, — тихо и не спеша заговорил Аркадий. — Железнодорожный транспорт у колчаковцев хромает на все четыре. С транспортом у них сейчас хуже, чем было у нас при отступлении. Подвижной состав, путевое хозяйство и ремонтная база доведены до ручки, а главное — людей недостает. А тем, кто кой-как еще работает, сибирское масло и белые калачи набили большую оскомину. На транспорте, как и везде, много недовольных. Теперь об оружии. Вы знаете, что со склада мы получили пятьдесят винтовок и один пулемет без патронов. Думаю, что на днях будут у нас патроны и для пулемета. Так что кой-какой инструмент у нас имеется, и начать работу мы уже можем. Далее — о восстании. Полностью согласен с Петькой: восстание в тылу Колчака вполне возможно. Но я не согласен ждать весны. Я предлагаю начинать восстание сейчас же.

—           Но, но, Аркадий, не увлекайся! Начинать восстание с горсткой людей нельзя. Да и преждевременно,— перебил его Пихтин.  

—           Разве я предлагаю с горсткой? Хочешь, я тебе завтра приведу сюда тысячу человек?        

—           Все равно нельзя. Дело не только в людях, но и во времени. Петя говорит о восстании весной, и это правильно. К тому времени мы укрепимся, а колчаковщина начнет разваливаться, и тогда успех будет обеспечен, —  мягко пояснил Пихтин.

—           Мне надоело бездействие, я не могу больше сидеть без дела. Меня тоска гложет, — угрюмо, сказал Аркадий, глядя вниз.

—           Я тоже думаю, что надо круче действовать, — поддержал его Ленька.       

—           Конечно, сидеть без дела здорово муторно, — произнес молчавший до сих пор Троха. Поглаживая лежавшую на столе папаху, он добавил: — Заняться бы чем-нибудь этаким... Крушения на железной дороге устраивать, что ли? Вчера Аркадий говорил. Да мало ли что  можно делать...        

—           Ты постарше, Троха, а говоришь несерьезно, — ответил Пихтин с досадой. — Ваня, подбрось в печку.

Пихтин окинул строгим взглядом своих товарищей, погладил бороду и, тихо постукивая о доску стола карандашиком, внушительно продолжал:

—           Я хочу вам напомнить, товарищи, о важности и  ответственности нашего дела. Судя по вашим заявлениям, мне кажется, что вы забываете это. Восстание в тылу, конечно, нужно, и оно будет. Запомните, что этого хотим не одни мы с вами, и начинать будем тоже не одни.

Для этого будет выбран наиболее благоприятный момент. Ваша готовность действовать понятна и очень похвальна, но главное не это. Партия будет ценить не личное мужество или геройство каждого из нас, а конечные результаты дела. Вот это вы и помните.

За порученное дело, за деятельность нашей семерки и за всех вас я несу ответственность перед партией. Я сам  получаю задания и вместе с вами их выполняю. Значит, пока существует связь с центром, мы будем действовать только по его указанию. Наша задача сейчас сколачивать  боевой отряд. Ее и будем выполнять. Будем добывать  оружие с максимальной осторожностью. Согласен я и с Петей: народ поднимаем, и будем поднимать. Для этого мы и впредь будем снабжать голодающих духовной пищей. А вот задание на ближайшие дни. Ты, Леня, поедешь в Екатеринбург, а ты, Ваньша, после возвращения Лени — в Алапаевск.

—           Зачем? — спросили одновременно Ленька и Ваньша.

—           Каждый из вас получит от меня задание перед отъездом.

—           А я? — спросил Аркадий.

—           Ты продолжаешь изучать настроение железнодорожников, выбираешь наиболее недовольных и сообщаешь мне фамилии. Кроме того, подумай, Аркадий, где с меньшим риском и с большим эффектом устроить крушение нескольких поездов. Ты предлагаешь места и способы, я указываю время действия, а остальное решаем вместе.

—           Вот это дело! А то сиди и кисни! — сразу оживился Аркадий. — А какие поезда? — поинтересовался он, развернув широкие плечи.

—           Преимущественно воинские. Есть основания предполагать, что скоро крупная рыба поплывет к берегам Камы новые завоевания осматривать. И надо полагать, если из Омска в Пермь она поплывет по кунгурской линии, то обратно — через Тагил, по горнозаводской, или же — наоборот.

—           А кто? — заинтересовались все.

—           Кто-нибудь из колчаковского генералитета: генерал Пепеляев, Гайда, а может и сам «верховный».

—           А как индивидуальный террор увязывается с марксистской теорией? — шутливо спросил Троха.

—           Увязывается. Если мы сковырнем генеральский поезд, то будет явная польза для нашего дела. Во-первых, это внесет замешательство в среду колчаковцев, во-вторых, ободрит угнетенных и послужит сигналом к действию и, в-третьих, заставит призадуматься тех, кто лижет белогвардейские сапоги. Ну, а в-четвертых, невредно преподнести горькую пилюлю тетке Антанте, — весело, по-мальчишески, рассмеялся Пихтин.— Вот, товарищи, наши ориентировочные планы на ближайшее время.

Пихтин  минуту помолчал, прислушиваясь к завыванию метели, и снова заговорил:

— Ничего, товарищи. Потерпим, поборемся, получим закалку и станем настоящими большевиками. Сильные характеры — неотъемлемое качество революционеров — выковываются только в борьбе. За политическую деятельность и убеждения наши старшие товарищи десятилетиями страдали в тюрьмах, на каторге, а присутствия духа не теряли.

—           Разве кто-нибудь из нас жаловался на что? — обиделся Аркадий. — Ты к чему это говоришь нам?

—           Для крепости, — улыбнулся Пихтин. Он вышел из-за стола, потянулся и сел на любимое место к печке, на толстый чурбан.

—           Зато как хорошо будет, когда восторжествует наше дело! А ведь оно восторжествует наверняка. Начнется интересная стройка новой жизни и еще интереснее — сама жизнь. Ведь это будет как в сказке, Для вас, молодежи, это будет второе рождение. Я радуюсь за вас и немного завидую. Всех вас, хороших ребят и девчат из рабочих и крестьян, мы отправим в ученье,

—           Это, Макар Иваныч, действительно, вроде сказки, получается, — усмехнулся Аркадий. — Чтобы двадцатилетних балбесов учить в школах — где это слыхано?

—           До сих пор не было слыхано, а мы сделаем, у нас услышат. Эх, вы, милые мои чудаки! В двадцать-тридцать лет можно таких дел натворить, что...

Резкий стук в дверь внезапно прервал мечты друзей. Все переглянулись.

—           Кто бы это? — вскочил с места Пихтин. — Илюша, прячь агрегат в подполье, листовки к печке. Приготовить оружие!

Стук в дверь повторился.

Аркадий подошел к двери и тихо спросил:

—           Кто?

—           Умрешь стоя, пока вы откроете! Открывайте скорее!— донесся прерываемый ветром женский голос.

—           Нинка! Зачем она в такую пору! — встревожился Аркадий. Он скинул крючок и впустил сестру. Укутанная большой белой шалью и засыпанная снегом, девушка внесла с собой холод и безотчетную тревогу.

—           Ты зачем, Нина? Что случилось?

Нина развязывала шаль и, сильно запыхавшись, говорила:

—           Не могу я… такие сугробы… метель… бежала... запыхалась совсем.

—           Да говори скорее, зачем пришла? — торопил Аркадий.

—           Наверное, донес на тебя кто-то... Приходили солдаты, спрашивали, почему ты дома, а не на фронте. Перепугались мы страшно, особенно мама. Говорит с ними, а у самой руки пляшут. Везде обыскали, всё перерыли, но ничего не нашли. Завтра обещали за тобой прийти. Наверное, придут.

—           А вы что? Что вы им говорили?

—           Что говорили? Перепугались мы. Сами знаете, эти собаки всё могут сделать. Я, конечно, крепилась и вида не показывала, что боюсь. Врала им, не знаю — ладно ли. Сказала, что ты и не думал скрываться, а что два месяца сыпняком болел и только недавно выздоровел.

—           Скверное дело, товарищи! — покачал головою Пихтин. — Весьма неприятная история. Не зря я предостерегал вас.

—           Кто-нибудь донес. Что же мне теперь делать, Макар Иваныч? — спросил Аркадий.

—           Об этом надо подумать, — тихо ответил Пихтин. - Сядь к печке, Нина, погрейся!

—           Спасибо. Я не озябла. Мне пора. Побегу я... Как бы не увидел кто, — говорила девушка, завязывая концы шали.

—           Ты подумай, Аркадий, что делать. А я завтра через знакомую достану справку врача о тифе, — сказала Нина, держась за скобу двери.

—           Может быть, кому-нибудь проводить тебя, Нина?- заботливо спросил Ленька.

—           Не нужно. Одной безопаснее. До свиданья!

Нина хлопнула дверью, послышались ее быстрые, скрипучие шаги и скоро смолкли; наступила гнетущая тишина...

—           В чем дело? Почему так получилось? Может быть, видели из вас кого-нибудь? А? — спрашивал Пихтин, вглядываясь в полумраке в лица товарищей.

—           Как будто никто не видал, — переглянулись ребята.

—           Скажите откровенно, никому не известно о нашей работе?

—           Что ты, Макар Иванович! Разве мы не знаем дисциплины? Как можно! — заговорили все одновременно.

—           Н-да. Но что делать с Аркадием?

—           Я им живой в руки не дамся! — решительно, заявил Аркадий, глядя на товарищей, как бы прося их поддержки.

—           А о семье ты подумал? — напомнил Пихтин.

—           Сживут со свету — это факт! — подтвердил Троха.

—           Что же делать?

—           Об этом надо подумать, — сказал Пихтин, сидя неподвижно и глядя на прыгающие в печке язычки огня. Все долго молчали, прислушиваясь к монотонному завыванию метели.

—           Пожалуй, придется выходить на легальное положение, — нарушил тишину Пихтин.

—           А что из этого получится? — пожал плечами Аркадий.

—           Что получится? В лучшем случае они упекут тебя в солдаты, а в худшем... — Пихтин не договорил.

—           В крайнем случае, пусть худший вариант, который, может быть, удастся исправить. Не могу же я служить в белой армии!

—           Вопрос серьезный, его надо основательно обмозговать. Но мне сдается, что выход один: придется легализоваться.

—           То есть служить мне в колчаковской армии, получать зуботычины от фельдфебелей и офицеров, тянуться перед ними, а потом идти на фронт и стрелять по своим? Ну, нет! Спасибо! — протестующе заявил Аркадий.

—           На здоровье! Напрасно преждевременно благодаришь. Разная бывает служба. Можно «рьяно» служить у белых для пользы Красной Армии, партии и революции. Понятно? Повторяю: вопрос чрезвычайно неприятный, серьезный вопрос. Но утро вечера мудренее. Давайте-ка спать ложиться. Я подумаю...

—           Макар Иваныч, Нина-то какова? — сказал восторженно Ленька Канавин.

—           Нина Прибоева и не может быть другой, — подтвердил Пихтин.

За окном продолжала завывать метель...

 


  • 0

#30 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 14 Январь 2019 - 22:24

Глава тридцатая

На углу квартала стоял низкий одноэтажный дом. Когда-то он был выкрашен зеленой краской, затем потемнел от времени, облупился и теперь чем-то напоминал старую, распластавшуюся на земле жабу. У низкого, похожего на морду жабы, крыльца постоянно толпился народ. Приходили закутанные большими шалями женщины, горбатые, плохо одетые старухи, бородатые мужики в желтых дубленых тулупах — входили и выходили с какими-то бумажками в руках, на что-то жаловались, иные тихо плакали, шепотом ругались, беспокойно оглядываясь на этот опасный и страшный дом.

Рядом, у длинного забора, стояли покрытые инеем тощие крестьянские лошади. Тут же, у коновязи, бряцая удилами, грызли дерево оседланные лошади военных.

Высокий, мордастый солдат с японской винтовкой в руках торчал, как единственный уцелевший зуб в пасти жабы, в дверях комендатуры. Люди обращались к солдату, показывали свои бумажки; он кратко расспрашивал, говорил с кем-то по телефону, и затем жаба глотала приходящих.

—           Погодь, погодь, бабка! Успеешь в рай угодить!- приостановил солдат юркую старушонку в рваной, заплатанной шубе и обратился к подошедшему парню:

—           А тебе чего?

—           Мне надо к господину коменданту лично,— ответил тот, смерив стража холодным пронизывающим взглядом.

—           По какому делу?

—           А по секретному, господин начальник. Так и доложи.

Слово «начальник» подкупило солдата; притопнув озябшими ногами, он поднял телефонную трубку.

—           Какой-то по секретному делу, господин комендант. Да, молодой. Пропустить? Слушаю-с! Слушаю-с! — кричал он подобострастно. — Какой-нибудь документ давай!

Получив затасканную бумажку, солдат, не глядя, наколол ее на гвоздь, вбитый в стену, и пропустил парня в коридор.

—           Разрешите войти, господин комендант! — раздался вялый голос у дверей кабинета.

—           Да! — резко, по-военному, ответил сидевший в кресле человек с погонами капитана. Это был тридцатилетний мужчина, с дряблым землистым лицом и седыми висками. Правая щека и веко беспрерывно вздрагивали.

—          Что? — капитан вопросительно взглянул на вошедшего.

—           Господин комендант, я хворал тифом, поэтому, не был на легистрации и на призыве — тоже. Сейчас не хвораю, так чо мне делать? — вяло говорил посетитель.

—           Дезертир? — глядя исподлобья, спросил комендант подчеркнуто строго, и его щека задергалась еще сильнее.

—           Какой я дезертир, что ты, бог с тобой, господни комендант, — обиделся парень.

—           Фамилия?

—           Моё фамилиё Прибоев.

Ожидая, что комендант сейчас закричит, затопает ногами и прикажет его арестовать, парень готовился к отпору. Вот так справа грохнуть офицера стулом в висок, левой рукой выхватить у него громадный морской кольт и, высадив из окна двойные обледеневшие рамы, броситься на улицу к лошадям у коновязи. Но комендант не проявлял признаков гнева. Аркадий немного успокоился, чувствуя, как подсознательно все мускулы держались в напряженной готовности к действию.

—           Явился добровольно, когда за тобой посылали наряд? Почему не отступил с красными? Струсил?

—           Что я, дурак? Чтобы с насильниками, со шпаной да против бога? Пусть идут другие...

—        Ты мне шарики не крути! По морде вижу, что большевик! Струсил! Признавайся, будет легче ответ.

—           А что мне трусить? Я не к комиссару пришел.

Комендант пристально смотрел на парня; зажимая ладонью щеку, он старался остановить нервный тик.

Холодные серые глаза Аркадия спокойно выдержали взгляд офицера.

—           Не дезертир, говоришь? — уже вяло, механически спросил комендант. Он опустил глаза в настольный блокнот, что-то записывая.

—           Год рождения?

—          Тысяча восемьсот девяносто восьмой.

—           Грамотный?

—           Две зимы учился.

—           Где работал?

—           Кой-где. В службе пути, а потом немного кочегаром на паровозе.

—           У меня в отряде остаться хочешь?

—           Не-е. Я бы на фронт большевиков лупить. Отправьте меня на самую войну.

—          Так-с! А покажи-ка, братец, справку врача о болезни.

Аркадий достал спасительную бумажку и положил щ стол.

«Тяжелая форма сыпного тифа», — читал про себя комендант. — Что-то мало похоже, что ты перенес сыпной тиф.

—           Уже поправился, господин комендант, — пояснил Аркадий уверенно.

Комендант с минуту молчал, разглядывая парня, затем быстро написал что-то в блокноте, вырвал листик и протянул через стол.

—           Пойдешь в местную управу, оттуда направят в воинское присутствие, на призыв.

—           Рад стараться! — отчеканил Аркадий, удивляясь, как это словесная формула рабского подчинения и готовности, некогда слышанная от деда, сейчас непроизвольно и кстати сорвалась с языка.

—           Старайся! — бросил в напутствие офицер и, покрутив ручку большого, как гроб, «Эриксона», начал давать какие-то распоряжения.

Выйдя на улицу, Аркадий не верил, что всё так гладко и благополучно сошло. Он оглянулся, не бегут ли за ним солдаты, и, успокоенный, облегченно вздохнул. Несмотря на то, что в комендатуре было холодно и на улице трещал тридцатиградусный мороз, на лбу парня выступил пот.

«Занятно. Чем всё это кончится?» — подумал Аркадий, легко шагая в управу. Но тут же нахлынула на него новая волна тревожных мыслей. Он вспомнил слова Пахтина и издевательски спросил себя:

—           А это какое по счету будет рождение, товарищ Прибоев?

Получив в управе направление, он на следующий день уехал в уездный город Верхотурье на призыв, а через четыре дня вернулся обратно новобранцем колчаковской армии.

—           Вот и слава богу! — радовалась обеспокоенная мать, встретив Аркадия.

—           За что, мама? — спросил недоуменно сын. Он был хмур, и две параллельные черточки взметнулись над переносьем.

—           Ну, как же, сынок? Ведь все-таки образумил он тебя. Теперь хотя под расстрел не попадешь.

-             Это еще неизвестно, мама.

—           Что неизвестно? — не поняла мать.

—           Всё, — ответил сын.

Они оба долго молчали.

—           Куда тебя назначили, Аркаша?

—           Пока в Екатеринбург, а потом — не знаю...

За обедом Авдотья сообщала Аркадию мелкие новости, поминутно заглядывая ему в лицо, точно хотела разгадать его мысли.

—           Я тебе уж всё приготовила. Белье, полотенце, носки, солдатскую кружку. Кружка еще после покойника батюшки. Он помню, говорил, что с этой кружкой нигде солдат не пропадет.

—           Ерунда какая, — бросил Аркадий, думая о другом.

—           Ты ничему не веришь, а Троха с этой же кружкой с германского фронта вернулся.

—           Большое счастье — вернулся без ноги.

—           Все-таки живой человек.

-         Значит, и мне выпадет счастье вроде этого?

Мрачные мысли о солдатчине раздражали парня, и ему не хотелось говорить.

—           Зачем обижаешь, сынок? Разве легко мне с тобой расставаться? А солдатчина не нами заведена, не нами и кончится.

—           Ничего ты не понимаешь, мама. Довольно, кончим этот разговор.

Вечером он отправился в избушку, к товарищам, чтобы проститься. Он долго выкладывал свои впечатления о колчаковской «свободе», говорил, как тяжело ему расставаться с друзьями и как пугает его неизвестность.

Пихтин сидел против Аркадия и, глядя в его лицо, внимательно слушал,

—           Вот какой мерзкий переплет получился, товарищи!— тихо промолвил Пихтин.

—           Ерунда! Нету таких переплетов, из которых не вышел бы Аркадий! — твердо заявил Троха.

—           Конечно, высокие личные качества имеют большое значение, но и то, что они есть у Аркадия, не умаляет опасности, — говорил Пихтин. — Мы всесторонне обсуждали вопрос и решили, что другого выхода для тебя нет, Аркадий... А что твоя «белогвардейская карьера» началась благополучно, так это значит, что наша семерка неплохо работала. Будем продолжать в том же духе. А тебе на прощанье пожелаем следующее. Во-первых, ни на минуту не забывай, что ты сын трудового народа, потомственный уральский пролетарий, партизан и боевой подпольщик, член большевистской партии, которая послала тебя на выполнение ответственного задания. Во-вторых, при выполнении своей работы будь сугубо осторожен, тщательно обдумывай всякие рискованные предприятия, помни, что любой промах может вызвать провал всего нашего дела. В-третьих, помни, что ты будешь находиться в окружении вислоухих ослов и отъявленных белогвардейских негодяев, и тех и других остерегайся. Прими за правило: меньше говори и больше слушай. И, наконец, держи с нами тесную связь...

— Эх, дорогой Макар Иванович!— сказал Аркадий, тяжело вздохнув. — Всё это я знаю и всё, что потребуется, сделаю. Нужно ли об этом говорить?

Аркадий просидел с товарищами до полуночи, распростился и ушел домой. Вечером следующего дня он уехал в Екатеринбург.

 

В вагоне Аркадий все время думал о нелепости положения, в котором он так неожиданно очутился. Всё еще не верилось, что это реальная действительность, а не дурной сон.

Более нелепое положение было трудно вообразить.

Как это так, он, Аркадий Прибоев, член РКП (б), оставленный организацией для подпольной работы в тылу врага, сейчас превращается в солдата классово-враждебной армии? Что его ожидает там, в этой белой армии? Как с ним будут обращаться господа белогвардейцы? Стерпит ли он обиды, которые они могут ему нанести?

Мысли громоздились одна на другую, как тяжелые льдины во время весеннего ледохода, сталкивались между собою, дробились и беспорядочно уплывали вдаль.

В вагоне было тесно и душно. Аркадий сидел на нижней полке в углу и, закрыв глаза, старался задремать. Но сна не было. Он чувствовал, как от духоты и напряженных дум начала побаливать голова.

Поезд тащился убийственно медленно, часто останавливался, паровоз сильно дергал, когда трогался с места. Это раздражало и злило тяговика.

«Кто же этак ползет по-черепашьи?» — подумал он о машинисте. И тут же горько усмехнулся, мысленно обозвав себя дубиной. Действительно, спешить в его положении не было никакого резона.

Только утром, на рассвете, поезд прибыл в Екатеринбург. Аркадий взял на плечо свою маленькую котомку и с удовольствием оставил душный, грязный вагон.

Было холодно. В воздухе плавали клубы изморози, точно пыль над летней дорогой. Большие дома дымили трубами в морозной мгле, напоминая собою плавающие в тумане пароходы. В дымке морозного утра из-за домов выплывал багровый диск солнца. Кровавые солнечные блики падали на крыши домов, окрашивали высокие заснеженные тополя на улицах. Навстречу Аркадию торопливо шли озябшие люди, кутаясь от мороза. Встречались озабоченные женщины с кошолками, барыньки, одетые в дорогие шубы, какие-то дельцы в бобровых шапках, с толстыми, блестящими портфелями в руках. Многие ехали в извозчичьих санках под медвежьими полостями.

Впереди Аркадия шли два солдата в больших скрипучих ботинках и чешских пирожкообразных шапочках. Мороз безжалостно щипал открытые уши, и солдаты то и дело хватались за них и терли перчатками. «И поделом, не служите в белой армии, дубье этакое», — подумал злобно Аркадий.

На площади против харитоновского дома-дворца солдаты занимались строевым учением. Взводы быстро маршировали, поворачивались направо, налево, кругом, размахивали руками и деловито топтали скрипучий снег. Молодые, свежеиспеченные прапорщики задорно и звонко командовали, напоминая молодых петушков, которые хотят, но еще не умеют петь.

Аркадий долго смотрел на это учение, пока не озябли ноги, затем выругался, плюнул и зашагал дальше.

— Христолюбивое воинство, чтоб вам... — проворчал он и, взглянув в противоположную сторону, на низкий одноэтажный каменный дом, с удовлетворением подумал: «А благоверного императора вашего Николая Александровича в этом самом домике кокнули...»

Из ворот большого недостроенного дома выезжал солдат на мохноногой лошаденке. Одетый в желтый нагольный полушубок и башлык, солдат истуканом сидел на обледенелой водовозной бочке, громко чмокал, подгоняя клячу большим кнутом.

—           Слышь-ка, приятель, не знаешь ли ты, где тут расположена сводная рота сорок седьмого Тагильского кадрового полка? — окликнул Аркадий водовоза.

Солдат громко тпрукнул, не спеша вытер варежкой нос и деловито пояснил:

—           В самую точку попал. Наша рота тута находится. А ты что — к нам? Тогда иди в эти ворота, там направо, потом налево, немного вкось и там увидишь дневального. Ну-у-у, дохлятина! — крикнул он и двинулся дальше,

«Этот спокоен, а может быть и доволен своим положением»,— подумал Аркадий.

Постояв в раздумье у ворот, он резко тряхнул головой и пошел дальше по улице. Еще часа три бесцельно он бродил по городу, обошел базар и всю толкучку и, когда сильно промерз, решительно направился в роту.

Здесь всё было как нельзя более просто. Сдав документы ротному писарю, Аркадий через полчаса был уже в цейхгаузе, где фельдфебель подбирал ему обмундирование.

—           Во что я такого лешего одену? — ворчал служака, роясь в ворохе брюк и гимнастерок.

—           А что у вас для детей, что ли обмундирование заказывали? — насмешливо спросил Аркадий.

—           Но, но! У меня в политику не суйся! Смотри у меня! — строго погрозил толстым пальцем фельдфебель.

—           Я не знал, что это политика, господин фельдфебель, — усмехнулся Аркадий.

—           Так вот знай наперед! Ну-ка, одевай, что есть. Больше размера все равно нету.

Аркадий на лету поймал брошенное ему обмундирование. Брюки были узки, гимнастерка тоже, рукава ее оказались коротки, а ворот застегивался с трудом. Аркадия это забавляло и смешило. Фельдфебель сердился.

И вот потянулись серые однообразные дни солдатчины. Все эти дни были совершенно одинаковы. Утром - шумный подъем, грубые окрики фельдфебеля, прогулка с лихими солдатскими песнями, а затем завтрак; днем — строевые занятия, ружейные приемы, обед; вечером— притупляющая словесность, ужин, нудные разговоры солдат о своих делах и отбой, после которого — гнетущая тоска.

Солдаты сводной роты, в которую был зачислен Аркадий, представляли собою серое покорное стадо. Это были  преимущественно крестьяне окружных деревень, призванные в армию позднее, всякие полубольные, пропущенные в списках или уклонившиеся от первой мобилизации. Большинство — выходцы из зажиточных кулацких семей. Аркадий скоро убедился, что большая часть этих людей лишена каких бы то ни было духовных интересов и, безусловно, далека от революции. «Даже на отвлеченные темы не с кем поговорить, черт возьми» — думал он, вглядываясь в тупые солдатские лица.

Однажды вечером, после поверки, фельдфебель объявил Аркадию о переводе его в батарею.

—           Завтра с утра получай аттестат и отправляйся в Аравайские казармы. Приготовься, — важно сказал фельдфебель.

«Приготовься! Подумаешь, какой экзамен, нужно мне к нему готовиться. С чего это они меня вздумали переводить?» — размышлял Аркадий.

В тот же вечер он получил из Тагила письмо. Нина писала о том, что дед Макар заболел тифом. Семья в большом горе. Как теперь обрабатывать пашню весной, тем более, что инвентарь еще не подготовлен? Вся семья требует Аркадия домой, хотя бы на два-три дня, чтобы посоветоваться. Возможно, дед Макар напишет духовное завещание.

Аркадия точно ножом кольнуло. Он сразу почувствовал недоброе и решил добиваться отпуска.

На следующее утро Аркадий отправился в Аравайские казармы и разыскал батарею. Он вошел в канцелярию и здесь увидел Станислава Броневского с погонами поручика.

—           Не удивляйтесь, Прибоев, нашей встрече. Я случайно узнал о вашем пребывании в сводной роте Тагильского полка и добился вашего перевода в свою батарею. Мне нужен расторопный, грамотный человек на должность вестового. Вы для этого годитесь более, чем кто- либо другой, — проговорил Броневский внушительным деланным басом.

—           Господин поручик, по складу своего характера я не гожусь в вестовые и поэтому прошу, раз уж перевели в вашу батарею, не делать из меня денщика, а оставить обыкновенным солдатом, — сказал Аркадий.

—           Видите ли... на военной службе с желаниями отдельных людей не считаются. Дисциплина. Я просто могу приказать вам и — точка. Но, памятуя прежние отношения, мне хочется разъяснить вам, что в факте вашего перевода в мою батарею на должность вестового, а не денщика, как вы сказали, имеется обоюдная заинтересованность. Я получаю толкового, разбитного вестового, на которого во всем могу положиться; вы — лучшие условия: питание, отдельную комнату, обмундирование, возможность читать и тому подобное. Хорошо зная вас и ваш характер, я ни в какой степени не буду посягать на ваше человеческое достоинство. Вы сами потом убедитесь в этом. А потом... родина родиной, а жизнь... Во всяком случае, быть вестовым при командире батареи это не то, что в пехоте, на передовой линии подставлять себя под пули. В общем, с этим мы покончим, это дело решенное.

—           Но против моего желания, — заметил Аркадий.

—           Ничего, Прибоев, раскаиваться не будете, — убеждал Броневский. — Обмундирование ваше что-то уж очень того... — улыбнулся он, разглядывая смешную фигуру солдата. — Вот с этого мы и начнем, — продолжал поручик.

Он достал из полевой сумки блокнот и стал писать. — С этой запиской сходите в нашу портняжную мастерскую, там для вас сделают всё необходимое.

—           Господин поручик, у меня к вам имеется просьба, — заговорил Аркадий, принимая от Броневского записку.

—           Какая просьба?

—           Дело в том, что я получил неприятное письмо из дома, в котором сестра сообщает о болезни матери; хотелось бы навестить. Прошу вас дать мне отпуск дня на четыре для поездки в Тагил.

—           Отпуск? Но как же вы поедете в таком виде? Посмешище! Вот сделают вам обмундирование, и тогда я отпущу вас. Поняли?

—           Есть, господин поручик! — неохотно согласился Аркадий.

—           Вот так. Сейчас идите в мастерскую, а оттуда возвращайтесь сюда, пойдем вместе ко мне в квартиру.

Аркадий вышел во двор и направился искать портняжную мастерскую.

«Нет, господин поручик, ты не знаешь ни меня, ни моего характера! Не гожусь я в денщики, не гожусь. И я не знаю, что из этого получится», — размышлял он на ходу. Но он понимал, что упорствовать совершенно бесполезно. «Важно добиться отпуска, чтобы узнать, что у нас делается. А там — будущее докажет. В крайнем случае — спрячу маму с Нинкой, а сам партизанить...»

Через неделю обмундирование было готово. Аркадий надел темно-синие галифе, зеленую суконную гимнастерку.

—      Чудесно! Превосходно! — восхищался Броневский. — А теперь наденьте шинель. Смотрите, какая прелесть! Высок, статен, широкоплеч — настоящий артиллерист. Совершенно другой вид. А вы упирались, не хотели оставаться. Так вот: я даю вам краткосрочный отпуск. Пяти суток будет достаточно? Хорошо. Поезжайте в Тагил, устраивайте свои семейные дела и возвращайтесь обратно в срок. Скоро вы мне будете очень нужны. Только там, в Тагиле... чтобы всё было чинно-благородно.

— Конечно. Ведь вы знаете, что я не пью и вообще...— проговорил Аркадий, пытаясь сколько-нибудь выявить мнение офицера о себе.

— Так-то оно так, но в былые времена вы славились такими делами, что... В общем, будьте благоразумны и счастливого вам пути! Это возьмите на дорогу, — протянул Броневский зелененькую «керенку».

—  Благодарю вас, в этом не нуждаюсь. Проеду бесплатно с товарным, а покушать что-нибудь дома найдется.

Чтобы попасть на вокзал от Аравайских казарм, нужно пройти чуть ли не весь город. Аркадий шел быстро, но ему хотелось бежать, чтоб скорей попасть на поезд, уехать в Тагил, поскорее узнать что-нибудь о товарищах.

Стоял уже великий пост, было тепло, и ноги проваливались в набухшем снегу. На почерневшей дороге ошалело чирикали воробьи, на крышах ворковали дикие голуби. Солнце садилось за дальними домами, бросая прощальные лучи.

Через густую сеть железнодорожных путей Аркадий прошел к западному товарному парку. Здесь, на одном отправочных путей, тихо шипел старенький паровозик «Ов», прицепленный к составу товарных вагонов.

В спускающихся сумерках Аркадий увидел троих людей, суетившихся возле паровоза.

—           Скоро поедешь, механик? — спросил он, подходя.

—           Об этом вы у главного кондуктора спросите,— недружелюбно ответил машинист, не отрываясь от работы.

Аркадий помолчал, рассматривая работу бригады.

—           Что же, при такой слабине думаете ехать? — не вытерпев, проговорил он.

—        Мать честная! Да ведь это Прибоев! — воскликнул машинист, подняв лицо. — А я думаю, какой это бездельник в шинели подошел! — Ну, здравствуй! Только руки у меня грязные. Тебе в Тагил нужно?

—           Напильник на паровозе есть? — спросил Аркадий, прекратив словоизлияния машиниста.

—          Есть трехгранка, хорошая.

—           Зубило, бородок, молоток?

—           Тоже найдется. А что?

—           Ты сходи-ка, Евдокимыч, узнай, скоро ли отправят, и, если будет время, мы срубим и опилим поршневой подшипник для натяга. Иначе вы разобьете его на ходу.

Машинист поспешно направился к дежурному по станции.

—           Что нам его ждать? Много ли тут дела? Давайте, ребята, инструмент! Мы моментально сделаем! — предложил Аркадий помощнику машиниста и кочегару.

—           Ты испачкаешься. Да и не успеть нам, — не решался помощник машиниста, пожилой, малоподвижный человек.

—           Достаньте инструмент. Я вам сделаю в два счета. Живо!

Аркадий быстро сбросил шинель, засучил рукава гимнастерки, схватил гаечный ключ, отвернул стопорные болты, выбил дышловый клин и через две-три минуты достал из рамки подшипник.

—           Вань, переводи стрелку, а я заложу подшипник между пером и рамным рельсом. Вот так!

Аркадий зажал, как в тиски, дышловые подшипники в стрелочном переводе, мастерски обрубил кромки обоих подшипников, опилил их и вставил обратно в рамку дышла. Забить клин было делом одной минуты, и когда его закрепляли стопорными болтами, из-за вагонов показался машинист. Он поспешно шел, запинаясь за рельсы.

—           Подождите, не разбирайте! Сейчас отправляемся! — кричал он на ходу, размахивая руками.

—           Запоздал ты, Евдокимыч, — усмехнулся Аркадий. Кочегар налил ему в пригоршню керосина и поспешно собрал инструмент.

—           Ты что? Неужели сделал?

—           Не тебя же ждать! — смеялся Аркадий, вытирая руки паклей.

—           Вот видите, как настоящие-то помощники работают! — упрекнул машинист, свою бригаду.

—           Настоящие-то помощники с настоящими машинистами ездят, — сердито огрызнулся малоподвижный человек.

Минут через пять поезд отправился. Он тихо пополз по многочисленным стрелкам, миновал ряд будок, складов, различных строений, и, наконец, Екатеринбург остался позади.

—           Теперь выехали на торную дорогу, — прокричал машинист, поворачиваясь к Аркадию, стоявшему за его спиной. — Может быть, хочешь кучерить? Становись, тебе-то я могу доверить.

—           Пожалуй, только очень уж незавидна твоя таратайка. Мне бы на «Декаподе» сейчас проехать, душу отвести, — сказал Аркадий, становясь к регулятору. — Как с паром?

—           А прямо смех: настоящая таратайка, а пару хоть отбавляй! — Машинист достал из ящика охапку пакли, сделал на доске изголовье и расположился отдохнуть.

Аркадий по-хозяйски заглянул в топку, опробовал инжекторы, продул водомерное стекло, манометр.

—           В задних углах у вас завалы. Поменьше бросайте,— посоветовал он помощнику машиниста.

—           На большом клапане в топке рвет, потому что машина взнуздана — цепь в конусе, — прокричал помощник машиниста.     

Знакомая стихия захватила Аркадия. Он чувствовал, как, покорный его воле, старенький паровоз бойко бежит по извилистому горнозаводскому пути и старательно тянет за собой небольшой состав. Вспомнилась работа с Хмелем, его несокрушимый оптимизм, объединявшая их любовь к паровозам. Аркадий мельком посматривал на колеблющийся столбик воды в стекле, на слабоосвещенный манометр (пара, действительно, было в избытке - стрелка лезла на красную черту); он понемногу увеличивал открытие регулятора, выставляя голову в открытое окно, слушал ритмичный шум машины, слабые посвисты ветра.

Навстречу бежали знакомые станции, переездные будки, мосты, забитые снегом овраги и речки, кустарники, путевые казармы, а то вдруг выступала толпа высоких деревьев.

Поезд всё усиливал бег. Паровоз уже покачивало, бросало из стороны в сторону; он нырял носом вниз, подпрыгивал, как лодка на большой волне, а Аркадий всё подгонял его.

Лежать на доске без риска свалиться было уже невозможно, и потревоженный старик-машинист спустился вниз.

—           Не свалиться бы нам, Аркадий. Путь ни к черту, — забеспокоился он.

Но Аркадий и без того перекрыл регулятор на малый клапан, так как справа мигнул зеленый глаз входного невьянского семафора. Поезд остановился у пассажирского здания.

Машинист сходил к дежурному по станции и вернулся огорченный.

—           Зашили нас тут, черти поганые! Пассажирский и два воинских пропускать будут.

—           Досадно, — промолвил Аркадий.

—           Конечно. Мы бы к полночи, пожалуй, в Тагил приехали. А теперь жди вот... Ну, да ничего. Поговорим пока о делах. Как живешь? — спросил машинист.

—           Как живу — сами видите, — Аркадий показал на свою шинель.

—           Скажи на милость, пакость какая! Такому бы парню работать да работать, а тут на тебе — в белогвардейцы зачислили.

—           А вы как живете? Какие новости в Тагиле?

—           Не жизнь, а жестянка. А новости одни и те же: сажают. Да! Ведь дружка твоего застукали. Арестовали.

—           Какого дружка? — не сдержавшись, крикнул Аркадий, уже догадываясь, в чем дело.

—           Напарника твоего по прежним делам, Леньку  Канавина. Да и не одного его: Макара Пихтина, Троху Мосягина, который без ноги, и еще кого-то. Били будто бы шибко.

Впервые в жизни у Аркадия потемнело в глазах.

—           Неприятные у вас новости, — с трудом выдавил он ничего не значащие слова.

—           Да, такая неприятность. За большевизм их будто бы. Вообще многих забирают «освободители». Слабину чувствуют, что ли? Макара-то, слышь, волоком по дороге тащили, в тифу он. Жаль, загубят такого человека. Да и другие тоже хорошие ребята, — с искренним сожалением заключил машинист.

—           А молодежь вела себя героями. Будто бы крепко отбивались. За это особенно и били их, — заметил помощник машиниста.

—           Когда это было? — спросил Аркадий, сопоставляя дату катастрофы с датой письма сестры.

—           Да-а так... с неделю тому назад.

—           Пойду я, пошатаюсь на перроне, — скучающе произнес Аркадий.

—           Подстыло. Сидел бы здесь, теплее. Для чего вещи берешь? Оставляй, никуда не денутся, — советовал машинист.

—           Может пересяду на пассажирский, раз он обгоняет. Мне нужно скорее, отпуск мал, — пояснил Аркадий, осторожно взяв небольшой, но довольно тяжелый вещевой мешок.

Он чувствовал потребность остаться наедине со своими мыслями. Щеки палило точно огнем, мысли путались и никак не приходили в порядок.

«Значит, провал! Что теперь нам скажет организация? Ну, мы еще так-сяк, а каково Макару Ивановичу? Значит, товарищи в лапах, белогвардейцев! Вот так дела! Надо скорее спасать. Но как? Что же делать? Ведь им грозит расстрел! Это же...»

Аркадий снял фуражку, подставил лицо холодному ночному ветерку. Он долго ходил по перрону, казалось, целую вечность. По временам он подбрасывал плечом съезжающий мешок, часто ощупывал его. Отчетливо вспомнилась жуткая картина гибели невьянских коммунаров во время эсеровского восстания.

Послышался шум подходящего поезда. Это был пассажирский, но двигался он очень медленно. Аркадий вошел в хвостовой малонаселенный вагон и забрался в темный угол на верхнюю полку.

Прошло с полчаса. Наконец, паровоз засопел, свистнул, сердито дернул состав и поплелся, пустив высокий столб дыма. В Тагил поезд пришел утром, на рассвете.

Навстречу Аркадию шли в первую смену деповские и кой-кто из паровозных бригад — на очередную поездку.

«Никто не здоровается даже... и с какой стати им здороваться?! Я — белогвардейский солдат и заслуживаю только презрения», — думал Аркадий, шагая домой.

В окнах родной избенки мерцал слабый огонек. Из черной, кособокой трубы тихо струился жидкий дымок.

Собака приветствовала хозяина громким лаем, а затем, танцуя вокруг на задних лапах, принялась пронзительно выть.

—           Ну вот, задала концерт, комедиантка! — ворчал Аркадий, пряча руки от поцелуев собаки.— Здравствуйте! Как живы-здоровы, что нового? — поздоровался он с матерью.

—           Здравствуй, Аркашенька! Здравствуй, сынок! Мне почему-то думалось, что мы и не увидимся больше. Как хорошо, что ты приехал! — прошептала мать, смахнув набежавшую слезу.

—           Значит, ошиблись, — пошутил через силу сын. - А эта кошка почему долго валяется в постели? — кивнул он в сторону кровати.

—           Приехал? Какой ты красивый в военном! На офицера похож, даже глядеть противно! — раздался голос с кровати.

—           Умнее ничего не придумала?

—           Умное, или неумное — правду говорю, — зевнув, произнесла Нина.

—           Ты что это барствуешь до сих пор в постели?

—           Шила до полвторого. Повернись спиной — я быстренько оденусь.

—           Я не смотрю, одевайся. А я тоже переоденусь. Мам, достань мне рубашку, пиджак, полушубок. Противно белогвардейцем быть.

Через несколько минут Нина встала, оделась; Аркадий умылся и тоже переоделся в свое штатское платье. Красивый, но ненавистный военный костюм беспорядочной кучей валялся на полу.

—           Надолго, сынок? — спросила мать, заглядывая в лицо сына и подбирая его военный костюм.

—           Не знаю точно. Посмотрю, как поживется...

—           Ребят-то пересажали... слышал?

—           Знаю.

—           Я и рада твоему приезду и боюсь за тебя. Долго задерживаться тебе здесь не надо, по-моему. Кто-то на вас доносит.

—           Если донесут, так нигде не скроешься, заберут и в Екатеринбурге... Да и не все ли равно: раз было общее дело—надо идти по одной дороге,— угрюмо произнес сын.

—           Не пугай ты, пожалуйста, меня!

—           По-твоему лучше служить белогвардейцем?

—           Что ты меня спрашиваешь? Разве я понимаю всё это? Боже мой, что делается на свете! Поесть, наверное, хочешь?

—           Не откажусь. Не ел со вчерашнего обеда; ночь не спал, устал и проголодался.

—           Я схожу молока достану у соседки; кашу тебе сварю, — захлопотала мать.

—           Да, да. Манную и пожиже! И соску еще где-нибудь раздобудь.

Мать внимательно посмотрела в лицо сына, поняла его обидную шутку, оделась и вышла.

—           Как все это произошло?— спросил Аркадий сестру полушепотом.

Нина подошла к нему вплотную и начала взволнованно рассказывать:

—           Еще накануне того дня я рано утром им носила хлеб. А вечером — клюкву Макару Ивановичу для морса. Всё было благополучно. А на утро их забрали. Кто донёс, неизвестно.

Аркадий в упор смотрел в умные серые глаза сестры, стараясь найти в них еще хоть какие-нибудь подробности.

—           Дальше!

—           Вот. А на следующий день на рассвете и произошло это, Макар Иваныч болел тифом, но потом ему сделалось легче. А все-таки плох был, сам не мог идти. Так его прямо тащили по дороге. Ребята сопротивлялись. Одного карателя убили, троих ранили. Потом на ходу, уже на улице, Троха деревягой убил одного. Ударил по голове, и мозги вылетели. А Петька Пичугин тяжело ранил офицера при допросе. Офицер этот в госпитале сейчас без сознания, умрет, наверное. Вот за это и били их смертным боем. В крови были все, страшно глядеть. Били, но не до смерти, им надо узнать о других подпольщиках. Как ты думаешь, расстреляют их? — закончила Нина тревожным вопросом.

—           А ты сама подумай — нетрудно,— посоветовал брат.

—           Какой ужас! — прошептала сестра.

—           Правда, ужас... Но все-таки это борьба! А меня, как видишь, хорошо одели и в денщики зачислили. Как это тебе нравится?

—           В денщики? Как же так?

—           Очень просто. Там много не наговоришь. И к кому бы ты думала? К командиру батареи, господину поручику Броневскому.

Серые глаза сестры расширились от удивления.

—           Ну, это добром не кончится, — прошептала Нина.

—           Я так же думаю.

—           Вот они, какие освободители... освободители господ. Ликуют теперь все эти... Ванда-свет Брониславовна нарядами блещет, первой красавицей считается в офицерском кругу. Но под строгим надзором Серьги Дробинина.

—           Черт с ними! Померкнут когда-нибудь. Кажется, мама с соской идет. Убери-ка скорее вот это, — Аркадий достал из мешка что-то тяжелое, завернутое в грязное полотенце, и подал сестре. —          Положи в свой сундук, запри на ключ, а ключ дай мне.

Съев завтрак. Аркадий оделся и пошел к Хмелю. На стук в ворота появилась Никаноровна.

—           A-а, дорогой гость! Заходи в комнату! Надолго ли приехал? То-то радость для Авдотьи!

—           Ненадолго. А Петрович дома?

—           В поездке. Ночью сегодня уехал, в первый раз. Всё время отлынивал, а дальше стало невозможно. Да и жить нечем. Пальто драповое проели, суконную пару, граммофон, самовар никелированный... всё проели! — жаловалась Никаноровна.

—           Всё на белых колчаковских калачах, — невесело пошутил Аркадий.

—           Да, калачи... Невеселый ты что-то. О друзьях думаешь? Вот какая беда! Уж больно мне жаль Макара Иваныча. Хоть безбожник, а справедливый человек…

—           Куда уехал Петрович, не знаешь?

—           Разве он когда-нибудь толком скажет. Поехал, слышь, с пророком Ильей состязаться: оба на колесницах. Бега устроим. Я говорю, покарает его господь за богохульство.

—           Возможно. Передай, пожалуйста, Петровичу, чтобы к нам пришел после поездки. А если сильно устанет, не придет, так я вечерком загляну сам. Пусть ожидает. До свидания.

Аркадий ушел домой, разделся и, как убитый, проспал до вечера. Открыв глаза, он увидел мать, сидевшую подле него.

—           Что ты меня разглядываешь? Не узнаешь, что ли?

—           Да... я так присела... ноги что-то устали, — смутилась Авдотья, отходя от кровати. — Вставай, ужинать будем, чай пить.

—           Чай пить — не дрова рубить, как говорится. Выспался я знаменито, — проговорил Аркадий, потягиваясь.

—           Вот и хорошо. Вставай, я на тебя посмотрю.

После скромного ужина Аркадий надел свой военный костюм и собрался уходить.

—           Не даешь ты на себя поглядеть, опять уходишь. Когда вернешься? — осведомилась мать.

—           Часам к одиннадцати, — ответил Аркадий неуверенно и вышел из дома.

Не имея связи с товарищами, он чувствовал себя удивительно одиноким, точно шел по безлюдной пустыне. А между тем люди ходили всюду, о чем-то говорили, занимались своими делами.

Единственным человеком, с которым можно было искренне поговорить, оставался Хмель, и Аркадий отправился к нему. Но Хмель все еще не возвратился. Аркадий решил походить по улицам.

Он дошел до центра Тагила, посмотрел афишу и зашел в кинематограф. Фойе было набито народом, всюду виднелись солдатские и офицерские шинели. Демонстрировался легкомысленный приключенческий фильм. Аркадий еле дождался конца сеанса.

Над Тагилом нависла тихая, темная ночь, небо сияло множеством звезд. Было тепло, и молодежь не спеша расходилась парами, беспечно болтая. «Щебечут, как воробьи, как будто для них не существует Колчака и белогвардейского режима», думал Аркадий, направляясь к тюрьме.

B ночной тишине черный силуэт низкого здания тюрьмы казался особенно зловещим. Аркадий несколько раз прошел по узкому переулку между тюрьмой и собором, но никаких признаков жизни не заметил. Тюрьма была абсолютно безмолвна. В разгоряченной голове возникало множество планов освобождения товарищей, но реально выполнимого не было ни одного.

«Эх, взорвать бы стену здания и крикнуть всем: «Выходи на свободу! Восставай против Колчака!» Но чем взорвать?.. И они там страдают и, наверное, думают о нем, своем верном товарище. А «верный» товарищ — колчаковский солдат — бродит около и ничего не может сделать для их освобождения...» Он взял, горсть грязноватого снега, приложил к разгоряченному лбу. Снег быстро таял, вода струилась по лицу,- но облегчения не чувствовалось.

Должно быть, на ночь для усиления охраны тюрьмы выставили дополнительные наряды наружных патрулей, которые и остановили Аркадия.

— Кто такой? Показывай документы! Что вы тут ходите? — строго спрашивал кто-то из патруля, видимо, командир.

— Фу ты, строгость какая! — рассмеялся Аркадий, чтобы скрыть свое возмущение. Он не спеша достал из кармана увольнительную записку, предъявил ее.

— Свой, браток, свой, напрасно такую строгость напускаешь

— Без строгости нельзя. Тагил на военном положении. Раз свой, сам должен понимать, — уже спокойнее заговорили солдаты, посмотрев при свете спички увольнительную записку Аркадия. —А чего вы тут ходите ночью?

— Да пришел ко всенощной, а службы нет,— показал Аркадий на собор, как бы упрекая его за это.

— Какая теперь служба! Ночь. Вы все-таки уходите отсюда — нельзя.

Аркадий еще раз посмотрел на тюрьму и тихо пошел домой. Его охватила страшная тоска, чувство безнадежности положения. Проклятая шинель давила плечи, и длинные полы заплетались в ногах. Сейчас он искренне пожалел о том, что в момент ареста не был вместе с товарищами. Желаний действовать клокотало в нем, а как действовать — он не знал.

«Всей-то семеркой наделали бы мы делов  тагильскому диктатору, а потом можно и отвечать всем вместе... Надо что-то придумать... Надо что-нибудь сделать. Но что же сделать?» — размышлял Аркадий, шагая по безлюдной улице.

Вдруг его озарила новая мысль, и он широкими шагами быстро пошел домой. По пути он заглянул к Хмелю. Окна квартиры не были освещены, значит, Хмель еще не вернулся из поездки. Мать и сестра не спали, ожидая Аркадия ужинать.

Скудный ужин не был дружным, как прежде.

—           Ты почему ничего не ешь, сынок? Нельзя же быть голодом, — тревожно говорила мать.

Сын молчал.

—           Тебе говорю, Аркадий! — настаивала Авдотья.

—           И в самом деле: сидит истуканом! Столько времени не виделись, а он молчит и есть не желает! — возмущалась сестра.

—           Я ем. Разве вы не видите? — резко ответил Аркадий, точно внезапно разбуженный.

—           Именно: не видим. Ешь сейчас же! — категорически приказала сестра.

—           Какая ты, Нина, строгая стала!— смягчился брат.

—           Ешь, ешь, нечего ломаться! Что это мы— зря с мамой ужин готовили?

—           Хорошо, хорошо. Подчиняюсь.

—           А чайку выпьешь, Аркаша? — спросила мать.

—           Выпью. Ведь гость — мученик, это по твоей же пословице.

Посидев с полчаса за самоваром, Аркадий объявил об отъезде.

—           Так скоро? — удивилась огорченная мать.

—           Ты хотела поскорее меня спровадить. Да и сам я понимаю, что пока не для чего мне оставаться в Тагиле,— пояснил Аркадий и стал собираться.

—           Нина, дай мне походный мешок!— сказал он сестре, незаметно подав ей ключ от сундука.

—           Чего ты в сундуке ищешь, Нина?— спросила мать.

—         Полотенце еще одно я хочу ему добавить. — И ловко сунула в мешок брата таинственный сверток.

—           Так я пошел.  До свидания! Обо мне не беспокойтесь! — сказал он, целуя мать, а затем сестру.

—           Как же не беспокоиться? Теперь такое время... Береги себя, Аркаша, пиши нам. Будь смирнее там с начальниками, — шептала мать, вытирая слезы.

—           Ну, вот, уже и ненастье у нас,— шутливо упрекнул сын. Постояв с минутку у порога, он вышел.

Улицы Тагила были уже совершенно пустынны. Даже собаки не лаяли, благодушествуя в наступающем весеннем тепле.

Аркадий шел тихо, всё время поглаживая холодное тело ручных гранат, которые переложил из мешка в карманы шинели. Вот и ненавистное жабообразное здание комендатуры, к которому влекла его неудержимая сила мести.

Здесь было также безлюдно и тихо. Двери подъезда были закрыты, и часовой отсутствовал. В окне кабинета коменданта (Аркадий хорошо запомнил эту комнату) виднелся слабый свет лампы под зеленым абажуром.

Аркадий дважды обошел с обеих сторон здание комендатуры, убедился в отсутствии наружной охраны и остановился у освещенного окна. Он взял в руку одну из гранат и еще раз поглядел по сторонам. В этот момент вспомнилось озорное детство, вспомнилось, как, бывало, разбивал он гальками телеграфные изоляторы и как по меткости попадания в цель не знал соперников.

Аркадий сдернул предохранительное кольцо и с силой бросил гранату в освещенное окно кабинета. Зазвенели разбитые стекла, что-то глухо стукнуло.

—           Это за Макара Иваныча!

—           Это за Леньку!

—           Это за всех!

С небывалой яростью он бросил все три гранаты в окно и стремительно побежал вдоль улицы. «Неужели не взорвутся?», обожгла обидная мысль. Но точно в ответ на нее один за другим последовали три глухих взрыва, и всё смолкло. Аркадий перескочил через забор, осторожно прошел к сараю, влез на него и зарылся в сено.

Минут через пять у здания комендатуры послышались бестолковый шум, крики, стрельба из винтовок.

Когда через полчаса Аркадий слез с сарая и вышел на улицу, у здания комендатуры работала пожарная команда.

— А теперь встречай своего аккуратного вестового господин поручик Броневский! Вестовой вернулся из отпуска чинно-благородно. А далее — посмотрим!— тихо проговорил Аркадий, направляясь к вокзалу.


  • 0

#31 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 15 Январь 2019 - 21:42

Глава тридцать первая

Поручик Броневский готовился к своим именинам. В этом году личный праздник Броневского имел для него особенное значение, и молодой человек хотел отметить его как можно торжественней.

На голубом горизонте молодого офицера не было ни малейшего облачка. Всё складывалось как нельзя лучше, и Броневский был доволен собою.

Теперь он даже не жалел своей разрушенной карьеры путейского инженера. Российская империя потерпела крушение, блестящая карьера путейца не удалась, ну и черт с ними! Будет какое-нибудь правительство, установятся  порядки, и умный человек всюду найдет себе применение. В двадцать один год иметь чин поручика и командовать гаубичной батареей — это не так уж плохо. И это еще не предел. Он быстро поднимется по ступеням жизненной лестницы, и, несомненно, сделает блестящую карьеру военного. Бывали же в русской армии двадцатипятилетние генералы! Хорошее воспитание, образование и природный ум, в наличии которого Броневский никогда не сомневался,— верный залог успеха! И, наконец, не зря же, черт возьми, в его жилах течет голубая кровь потомственных шляхтичей!

Он соберет на свой праздник друзей, приятелей, сослуживцев и тех, от кого прямо или косвенно зависит его карьера. Всем этим людям Броневский покажет, насколько он выше всей офицерской молодежи! А главная часть торжества... «она», которая заполнила сердце молодого поручика. Сердце сердцем, но и здравый смысл подсказывает целесообразность намеченного плана. В самом деле, Лиза молода, умна, красива, прекрасно воспитана и единственная наследница миллионного состояния. Ее папаша — старый финансовый воробей, которого не проведешь на патриотической мякине. Разумный и дальновидный человек, он предусмотрительно переправил свои капиталы в американский банк, где и покоятся они с гарантией от грабежей и обесценения. Так разве плохо соединить в таких условиях два любящих существа?

Подготовка к празднику шла поспешно, но тщательно.

Скромная, в три комнаты, квартира Броневского и соседняя квартира его коллеги были капитально отремонтированы и соединены временной дверью. Мебель, картины, шторы, ковры, большие цветы, императорские бюсты, статуэтки — всё это неоднократно передвигалось, перемещалось, перевешивалось, и, наконец, квартира получилась вполне приличной.

Из Тагила приехала сестра Ванда со своими изысканными туалетами, с чемоданами столового серебра, белья, украшений, разных дорогих и изящных безделушек.

По поручению Броневского и его сестры вестовой Прибоев бегал по всему городу, покупал какие-то редкие вина, закуски, торты и многое другое, чего раньше он никогда не видел. Все поручения он выполнял быстро и аккуратно, но чувствовал при этом страшную тягость. Он согласился бы на любую, самую тяжелую, самую грязную работу, лишь бы не быть на посылках у этих людей. Скрипя зубами от злобы, он еле сдерживал себя, чтобы не наговорить грубостей.

— Нашли себе холуя, панское отродье! «Будь любезен, голубчик!», «Сделай одолжение!», «Не сочти за труд!», «Премного обяжешь». Тьфу! Под маской вежливого обращения скоро заставите ночные горшки выносить... Ну, подождите, придет наше время! — шептал он наедине и до хруста сжимал свои большие кулаки.

Наконец, наступил день ангела, и всё было приготовлено для встречи гостей. Именинник был очень доволен собой. Новенький мундир японского сукна цвета хаки, новые золотые погоны и скрипящая портупея, шевровые сапоги со шпорами, издающими «малиновый звон», скромный, но многозначительный институтский значок на груди — всё блестело золотом, лаком и никелем и, казалось, излучало какой-то волшебный свет. Поручик Броневский тихо ходил по сдвоенной квартире и, точно перед боем, в последний раз проверял все приготовления. Все было хорошо, именно так, как ему хотелось.

Гости съезжались дружно и шумно. Всё общество состояло из военной молодежи. Из стариков были лишь толстый шестидесятилетний командир полка со своей тумбообразной супругой да помощник командира полка, старый подполковник, сухой и длинный. Последней приехала «она», «царица бала», как мысленно называл свою возлюбленную Броневский, и началось торжество.

Командир сводной роты, маленький упитанный капитан с большими рыжими усами, потешал гостей своим остроумием, сыпал шутки-прибаутки, рассказывал анекдоты и «с места в карьер» объявил себя тамадой.

—           Вашему вниманию, господа, марш «Под двуглавым орлом!» — провозгласил тамада, и небольшой духовой оркестр заиграл торжественный марш.

Разряженные, подтянутые, прилизанные и еще трезвые гости празднично-весело улыбались.

—           Прошу к столу! — объявил хозяин. Гости быстро заняли свои места.— Тамаде приступить к своим обязанностям!

—           Рад стараться!— закричал капитан, разливая вина в стаканы. Богатый опыт тамады был очевиден. Он быстро и ловко наполнял стаканы до самых краев, не проливая при этом ни капли.

Старый полковник громко крякнул, расправил седые свисающие усы, напружинил высокую грудь, поднял стакан и заговорил:

—           Друзья мои, господа офицеры и прекрасные дамы! Я провозглашаю тост за здравие гостеприимного хозяина, нашего молодого друга, командира первой батареи поручика Броневского! Станислав Брониславович еще очень молодой человек, но уже является украшением нашей офицерской корпорации. Скажу без лести, поручик Броневский служит прекрасным примером для всего офицерства, как толковый, исполнительный и дисциплинированный офицер. Именно на этакую хорошую молодежь, как на свою смену смотрим мы, старики, именно на нее сейчас опирается свободная Россия. Я с уверенностью заявляю, что она, многострадальная наша родина, оценит заслуги молодого, многообещающего офицера и воздаст ему с лихвой. Итак, я поднимаю бокал за поручика Броневского!

— Ура! Ура-а-а! — закричали офицеры, громко, со звоном чокнулись и опустошили свои стаканы.

— Маэстро, «Коль славен»! — скомандовал тамада. Оркестр заиграл знакомую всем мелодию, умиленные гости сияли счастьем, смотрели друг на друга, как бы проверяя, на всех ли распространилось это счастье.

Тамада хорошо исполнял свое дело, и гости все более веселели. Дружно поднимались и звенели стаканы, произносились тосты, сыпались веселые шутки, каламбуры, смех. Офицеры пили за «свободную Россию», за «верховного правителя» Колчака — будущего Александра Четвертого, за искоренение совдепии, за полное истребление всех большевиков.

В самый разгар веселья приехал Сергей Дробинин. Брат и сестра Броневские выбежали в переднюю встречать дорогого гостя.

—           Сергей! Вот молодчина! Здравствуй! Какие счастливые ветры занесли тебя к нам? — воскликнул Броневский, схватив в объятия Дробинина.

—        Это очень мило с твоей стороны, Сережа! — сказала Ванда, краснея и протягивая гостю руку.

Дробинин поклонился, поцеловал руку и весело приветствовал друзей:

—           Здравствуй, Вандочка! Здравствуй, Станислав! Поздравляю тебя, Стась, с днем рождения!

—           Каким чудом ты оказался в Екатеринбурге? Ты собирался ехать в Сибирь? — спросил Броневский, гладя на Дробинина влюбленными глазами.

—           Сибирь не Канада. Уже съездил и вернулся обратно. Вчера получил ваше письмо и — сюда.

—           Ну, хорошо, пойдем скорее к гостям.

—           Кто у тебя там? Всё защитники «единой и неделимой»? — с усмешкой спросил Дробинин.

-             Ну да, офицеры. А ты все еще одержим скепсисом? — спросил Броневский с сожалением.

—           Ах, Сережа, как бы ты был хорош в военном мундире и в этом обществе, — добавила Ванда.

—           Разве вам не нравится мой наряд?— спросил Дробинин, оглядывая себя.

На нем была простая черная пара, белая шелковая косоворотка, затянутая шелковым витым пояском, и высокие мужицкие сапоги. Но этот простой мужицкий наряд был удивительно хорош на бывшем гусарском офицере.

—           На тебе хорош и этот костюм… но ведь ты офицер, Сережа, — напомнил Броневский.

—           Воинственный мой друг, мы уже говорили об этом. Я был офицером императорской армии, а не такой шутейно-опереточной. Сейчас меня увлекла другая стихия. К примеру, я пригнал из Сибири косяк лошадей, и это мне дает тысяч десять чистоганом. Я хочу жить и жить на широкую ногу! — заявил Дробинин, причесывая своя кудри.

—           Вижу, ты неисправим, Сергей. Ладно, пойдем к гостям, — пригласил Броневский.

Вскоре Дробинин был представлен гостям, как свой человек, и овладел их вниманием.

Между тем ужин закончился, и начались танцы. После шумного полонеза подвыпивший Дробинин захотел плясать «барыню».

—           Шире круг, господа офицеры! Оркестр, давай русскую «барыню».

Дробинин лихо притопнул каблуком и, выбивая мелкую дробь, пошел по кругу. Плясал он изумительно. Сначала шел спокойно, как бы не шевелясь, а его ноги выделывали самые замысловатые коленца, затем начинал крутиться волчком, потом пошел вприсядку, после этого изобразил скачущего на коне кавалериста, пьяного вихляющегося мужика и, наконец, дразняще-кокетливую цыганку.

Он закончил свой танец, повернувшись по голубиному через голову, и вызвал бурный восторг гостей.

Даже вдребезги пьяный полковник был захвачен танцем. Он резко крякнул, поднял пухлую руку в замычал.

—           Господа... господа! Я хочу констра... констансти… тьфу, черт! Я хо... хочу... я скаж-жу... великий русский народ. Талантливый нар-род. Эт-тот народ, мы, его передовая часть, сов-вершаем славную миссию. С этим нар-родом мы целый мир завовуем, то есть, тьфу, черт, завоюем! Я знаю... душу русского нар-рода. Пор-ручик Броневский, где твой Иван?

—           Какой Иван, господин полковник? — учтиво-вежливо спросил Броневский

—           Денщик. Зови своего денщика.

—           Это совсем неинтересный тип, господин полковник. Он нескладный и глупый как пробка.

—           Все равно. Зови!

Броневский пожал плечами и вышел в переднюю.

Вестовой Прибоев находился в передней в ожидании распоряжений.

Слушая шум нарастающего веселья офицеров, он все больше злился, проклиная судьбу, бросившую его в этот нелепый переплет.

—           Прибоев, вас требует к себе полковник. Зайдите в зал на минутку, — сказал Броневский.

—           Слушаюсь! — ответил Аркадий и последовал за офицером.

—           Пришел? Вот и прекрасно. Капитан, налей ему водки! — Послушай, братец, вы-э-э, — полковник громко крякнул, икнул и протянул Аркадию стакан, наполненный водкой.

—           Я не пью, господин полковник, — ответил тот.

—           Русский солдат и не п... пьешь?

—           Так точно, не пью, господин полковник.

—           Не пьешь, значит, плох-хой ты солдат, и черт с то-бой... Скаж-жи ты мне, что такое воинская дисциплина? Отвечай по уставу!

Аркадий молчал.

—           Ты что же молчишь? Кому я говорю?

—           Вы мне говорите...

—           Так почему ты не отвечаешь по уставу, болван?

—           В уставе не значится, чтобы солдаты отвечали пьяным офицерам, — отчеканил Аркадий, глядя исподлобья на полковника.

—           Что т-такое? Что ты, болван, говоришь?— взревел полковник, мгновенно трезвея от злости. — Как ты смеешь так говорить, мерзавец? А? — крикнул полковник, выпучив красные воспаленные глаза, и размахнулся для удара.

Аркадий едва сдержался, чтобы не броситься на пьяного офицера. Однако, правая рука его сама собою поднялась для защиты. Крепкий кулак мелькнул в воздухе, легко отразил удар полковника и угодил в его квадратный колючий подбородок. Сильным ли оказался удар, ослабел ли полковник от бесчисленных тостов, только он громко крякнул и упал на пол, точно мешок с мякиной.

—           Держите мерзавца! Сотню розог! Пятьсот! На конюшню пороть! — визгливо кричал полковник.

Двое офицеров подняли полковника, а перепуганная супруга принялась вытирать платком его окровавленный рот.

Аркадий стоял на своем месте и удивлялся: такой плотный мужчина свалился от легкого толчка.

—           Что вы смотрите, господа офицеры! Вяжите, это совдепский комиссар! — истошно продолжал кричать полковник, размазывая по лицу кровь.

Трое офицеров, что были потрезвее, бросились на Аркадия. Аркадий схватил тяжелый дубовый стул и взмахнул им вправо-влево. Сo стола со звоном полетели рюмки, бутылки, пронзительно завизжали перепуганные дамы. Размахивая стулом, Аркадий бросился к выходу, сбивая с ног подвертывавшихся офицеров.

У выходной двери создалась давка. Аркадий еще кой-кого подмял под себя, но офицеры всей оравой навалились на него, скрутили ему ремнями руки и отправили на гауптвахту.

 

...Железная дверь камеры загремела от ударов кулака. Аркадий проснулся. Звякнула и открылась форточка-«кормушка», сделанная в двери, в нее просунулась большая рука с куском ржаного хлеба.

—           Бери хлеб!— приказал хриплый голос из-за двери

—           Он мне не нужен, — ответил Аркадий, продолжая лежать на койке.

—           Уговаривать тебя? На! — рука бросила хлеб на пол и закрыла «кормушку».

Минут через пять загромыхал висячий замок, заскрипел железный засов, и дверь распахнулась.

—           Выходи на оправку, совдепия, да поживее! — сердито пролаял надзиратель, нескладный верзила с безобразным курносым лицом и с большим казацким зачёсом.

—          Чего орешь, мразь! — бросил Аркадий в ответ.

—           Чаво? — зарычал надзиратель и шагнул к арестанту, поднимая кулак.

—           Ничаво… Тронь, попробуй. Я тебе такой концерт устрою — не рад будешь,— угрожающе спокойно заявил Аркадий, принимая по привычке оборонительную позу.

—           И-и какой! Иди живо, не то останешься без оправки, — опустив кулак и уже спокойнее сказал надзиратель .

-            Оставляй, черт с тобой! Не нужна мне твоя оправка...

—           Иди-иди говорю, в другой раз не выпущу.

В уборной Аркадий разделся до пояса и долго мылся ледяной водой из ржавого умывальника. Наблюдавший за ним надзиратель не вытерпел и выругался.

—           Отродясь не мылся, что ли? Выходи!

После привычного холодного обтирания Аркадий почувствовал прилив силы и бодрости. От нечего делать, он стал ходить вдоль камеры, отмеривая семь шагов от двери к окну и пять шагов обратно. Шаги к двери, за которой была свобода, невольно получались шире.

«Прочно построено, — думал он, оглядывая тяжелый сводчатый потолок, решетку в окне и массивную железную дверь. — Зачем же они привели меня с гауптвахты сюда? Что они мне говорят? Может быть, станут судить за эту жирную колчаковскую свинью? Но тогда нужно какое-то следствие, а меня третий день держат и ни разу не вызывали на допрос».

Аркадий встал на табурет, чтобы взглянуть через решетку окна на волю. Перед его глазами открылась панорама незнакомых улиц, домов; вдали белела церковь с сияющим на солнце крестом, за нею— высокая черная труба — ориентиры, по которым он не мог определить, в какой части города находилась тюрьма.

Дверь снова сердито зазвенела.

—           Слезай, нельзя глядеть! — строго проговорил надзиратель, открыв «кормушку».

—           Почему? — спросил Аркадий, стоя на табурете и продолжая смотреть в окно.

—           Слазь, говорю! Запрещено! В карцер пойдешь!

Аркадий неохотно подчинился и отошел от окна. Удовлетворенный надзиратель удалился.

В стену из соседней камеры кто-то настойчиво начал стучать. Аркадий прислонился к стене, стал слушать. Удары сыпались торопливые, четкие, систематизированные. По временам они прерывались, а затем сыпались еще более энергично, требуя ответа. Аркадий догадался: стучали по тюремной азбуке. Он вспомнил разговоры с Пихтиным и сейчас очень пожалел, что в свое время, на свободе, не изучил эту азбуку. А неизвестный сосед продолжал стучать.

— Засыпался, браток, не стучи. Поставили меня в тупик, — сказал Аркадий, обращаясь к стене с горькой усмешкой. Затем он с досадой схватил алюминиевую ложку и ее ручкой отбил железнодорожный сигнал остановки: ту-ту-ту!

Незнакомый сосед обрадованно застучал опять. Но в этот момент послышались ленивые шаги надзирателя, и стук прекратился.

Чтобы отогнать тяжелые думы, Аркадий попытался уснуть. Накинув на плечи шинель, он прилег на койку и закрыл глаза.

—           Опять развалился! Тыщу раз тебе толмить об одном и том же. Днем спать нельзя, вставай сейчас же! — приказал надзиратель.

—           А что здесь можно? Дышать, например, не запрещено?— справился заключенный.

—           Дышать можешь сколь хошь, — разрешил надзиратель, усмехнулся и захлопнул «кормушку.

Попав в одиночку, Аркадий особенно мучительно думал о провале товарищей. Мысли его путались, в голове была неразбериха, в ушах шумело. Горечь досады жгла сознание, причиняя острую, почти физическую, боль. Ему было очень обидно, что так мало сделано и так нелепо все оборвалось. Особенно обидно было за Пихтина. Каково ему, старому революционеру-подпольщику, оказаться в лапах белогвардейцев. «Мое дело понятное — посадили за полковника, а почему получился провал у них?» — напряженно думал Аркадий.

Ровно в полдень приказали собраться «с вещами». Через минуту Аркадий был готов, его повели по узким, темным коридорам к выходу. В канцелярии его ожидал наряд конвоя в шесть человек. Старший конвоя, маленький унтер-офицерик с острым носиком, получил под расписку большой пакет со множеством сургучных печатей, и Аркадия вывели на улицу.

«Уж не в расход ли отправляют на окраину города?» — подумал Аркадий, но тут же вспомнил из рассказов, что белогвардейцы расстреливают, главным образом, по ночам. Окруженный шестью конвоирами, он гордо шагал по улице, осматривая проходящих людей. Высокий, небритый, в длинной артиллерийской шинели, без фуражки, Аркадий привлекал к себе внимание уличных зевак.

—           Должно быть, комиссар какой-то...

—           Эвон какой... настоящий атаман-разбойник.

—           Такой семерых задушит и глазом не моргнет.

«Не много ли?» - усмехнулся про себя Аркадий, слушая нелепые реплики обывателей.

Радуясь чистому воздуху, уличному шуму, солнцу, по-весеннему ярко светившему с голубого неба, он упорно думал о том, куда его ведут. Вскоре он догадался, что конвой идет в северную часть города, к вокзалу. Вот прошли по Вознесенскому проспекту, по длинному и кривому Арсеньевскому, повернули к старому вокзалу, прошли в комендатуру.

«Уж не в Тагил ли?» — подумал Аркадий, и радуясь, и боясь ошибиться.

Через полчаса рассеялись всякие сомнения. Конвой провел Прибоева по железнодорожным путям и поместил в «столыпинский» арестантский вагон с решетками на окнах. В голове поезда пыхтел паровоз Тагильского парка — Аркадий издалека узнал его по номеру.

«Ура! Значит, в Тагил! — торжествовал Аркадий. - Может быть, удастся связаться с товарищами, а там что-нибудь придумаем сообща!»

На рассвете поезд прибыл в Тагил, и Аркадия привели в тагильскую тюрьму.

Начальник конвоя что-то долго доказывал дежурному по тюрьме, а тот не соглашался и упорно стоял на своем. Затем они по очереди несколько раз звонили кому-то по телефону, опять спорили и под конец шумно поругались.

—           Я тебе говорю — набито по самое некуды. Нету местов, кроме девятой. А в девяту не приказано... Не примаю и баста, куды хошь девай! — кричал дежурный  по тюрьме.

«Уралец, а к Колчаку перекинулся, сволочь!» — злобно подумал Аркадий, прислушиваясь к знакомому говору.

—           Нет квартиры— отправьте домой, я не обижусь,— насмешливо предложил он, подавив в себе злость.

Начальник конвоя сердито взглянул на своего арестанта и опять принялся звонить по телефону. Наконец, он о чем-то договорился, повесил трубку, вытер фуражкой вспотевшее лицо и сердито сказал:

— Коли так — поведу в комендатуру. Провалитесь вы в тартарары с вашей тюрьмой!

Когда Аркадия привели в комендатуру, комендант Тагила Ругачев сидел за своим зеленым столом, чисто выбритый, прилизанный, благоухающий, в новом английском мундире с широкими золотыми погонами. Он с треском сломал черные сургучные печати, вскрыл пакет, бегло просмотрел бумаги и устало поднял глаза на Аркадия.

—           Фамилия, имя, отчество?

—          Моё фамилие Прибоев, Аркадий Петрович.

—           Профессия?

—           Нету профессии, я — чернодел.

—           Какое образование?

—           И образования нету, малограмотный.

—           Где родился?

—           Тутошний я, тагильский.

—           За что арестован? Сядь вот сюда и расскажи всё по порядку.

—           Черт их знает, за что они меня забарабали, — ответил с обидой парень, располагаясь на стуле. — Может, в пакете об этом прописано, господин комендант? — наивно и простовато спросил он, рассматривая лицо коменданта. Да, комендант Аркадия не узнал.

Говоря с Аркадием, Ругачев все время подмигивал правым глазом; при этом забавно подергивались его правая щека и подбородок, и казалось, что капитан вот-вот расхохочется. В действительности комендант не был склонен ни к смеху, ни к шуткам.

—           Значит, не знаешь, за что тебя арестовали?

—           Истинный бог, не знаю, господин комендант.

—           Может быть, ты не знаешь, за что арестована и вся ваша большевистская банда?— с нажимом произнес комендант и усиленно заморгал правым глазом.

—           И банды не знаю, — ответил Аркадий. От этого вопроса ему вдруг сделалось жарко. «Значит, меня сюда привезли не за полковника!» — подумал он, прикусив уголок рта.

—           Не знаешь? Жаль! А отчего ты вдруг покраснел?— ядовито и насмешливо спросил комендант.

—           У вас тут шибко жарко, — пробубнил Аркадий, стараясь сохранить спокойствие.

—           Да, у нас здесь бывает шибко жарко, — многозначительно усмехнулся комендант. Он помолчал, раскурил новую сигарету и, пуская клубы дыма, спросил опять:

—           Ты знаешь тяжкого государственного преступника, известного крамольника, еще до революции осужденного за противозаконную деятельность в каторжные работы — Пихтина Макара Ивановича?

—           Как же знаю.

—           Давно знаешь?

—           Давно уж. Хороший мужик, его все хвалили.

—      Да? А знаешь ты... — комендант раскрыл настольный блокнот, — знаешь ты вот этих хороших ребят: Мосягина Трофима, Пичугина Петра, Канавина Леонида, Лопухова Илью и Добротина Ивана?

—           Знаю. Это всё наши тагильские ребята.

—           Хорошо. А что ты скажешь о преступных делах этой банды?

—           Какой банды, господин комендант?— непонимающе спросил Аркадий.

—      Ты что — дурак или сроду так?! — повысил голос комендант и встал со своего места, округлив злые глаза.

Его правая щека опять усиленно задергалась, глаз заморгал, и Аркадию казалось, что сейчас комендант неизбежно расхохочется. Но комендант не расхохотался, он прижал щеку ладонью, стараясь успокоить нервный тик, и угрожающе заговорил:

—           Ты вот что: брось дурака валять! О преступных делах вашей большевистской банды мы знаем всё. Вся банда арестована во главе с Пихтиным. Они тоже не сознавались, а впоследствии выдали себя с головой. В твоих интересах рассказать нам обо всем. Это облегчит твое положение и может привести даже к полному оправданию. Мы прекрасно понимаем, что этот старый негодяй Пихтин вовлек вас, молодежь, в свою банду. Вы по неопытности, по глупости пошли у него на поводу и тоже сделались преступниками. Но, еще раз повторяю, чистосердечное признание может полностью искупить вашу вину. Поэтому расскажи, положа руку на сердце, какие вы совершали преступления, какие у вас были планы, с кем были связаны по вашим преступным делам против Временного сибирского правительства.

Голос коменданта был уже ласковый, вкрадчивый, подкупающий.

—           Ну-с, что же ты молчишь, Прибоев?

—           Вы меня так настращали, что я не знаю, чего вам говорить, — пробормотал Аркадий, продолжая притворяться простаком.

—           Говори о том, как пакостил Временному правительству, как…

Пронзительно зазвонил телефон. Комендант снял трубку и быстро ответил что-то нечленораздельное.

—           Так будешь давать показания, Прибоев, будешь признаваться в своих преступлениях?— обратился он снова к Аркадию, вешая телефонную трубку.

—           Я не знаю, чего вам надо. Я преступленьев не делал, вот истинный бог, — и Аркадий набожно перекрестился на телефонный аппарат.

—           Хорошо. То есть для тебя это очень плохо. Вот что: я дам тебе время подумать. И ты хорошо подумай, Прибоев! Предупреждаю, что от показаний ты не отвертишься. Дашь показания! Понял? — комендант угрожающе опустил руку на стол, долго смотрел в лицо Аркадия и позвонил.

В кабинете появился мордастый, большеусый фельдфебель.

—           Отправить! — приказал ему комендант, кивнув на Аркадия.

—           Куда прикажете, господин комендант?

—           В клоповник.

—           Клоповник не принимает, господин комендант, все камеры забиты. Его потому и привели прямо сюда, — объяснил фельдфебель.

—           Тогда... собачник.

-         Слушаюсь! А ну, пошли, совдепия! — резко скомандовал фельдфебель, мгновенно изменив выражение лица и тон голоса. Он провел Аркадия по темному коридору, спустился куда-то вниз, в холодный подвал и закрыл его в темный и тесный шкаф, в котором можно было только стоять.

—           Вот здесь постоишь, как у всенощной, так образумишься,— насмешливо сказал фельдфебель, запирая дверь.

И Аркадий стоял, «как у всенощной», целые сутки без сна, пищи и питья. На следующее утро его опять привели в кабинет коменданта.

—           Ну что, Прибоев? — спросил комендант, с улыбкой глядя на Аркадия, как на старого знакомого.

—          Что, «ну что»? — не понял Аркадий.

—           Обдумал ты свое положение?

—           Обдумал, господин комендант.

—         Ну, и что скажешь теперь?

-           Что я скажу, ежели вы меня в собачьем ящике держите? Ни спать, ни есть не даете. Вот нажалуюсь на вас самому господину Колчаку, так будете знать.

Комендант подошел вплотную к Аркадию и долго смотрел в его глаза.

—           Ты что: форменный идиот или такой артист?— проговорил он.

Комендант продолжал смотреть в лицо подследственного, но оно было всё таким же обиженным, глуповато растерянным, без всякой хитрости…

—           Собачник для тебя — это полевые цветочки, а горькие ягодки будут впереди. Понял? — спросил комендант, зажав снова задергавшуюся правую щеку.

—           Ничего не понял. Вы не имеете никакого полного права держать меня в собачнике. Вот возьму да нажалуюсь нашему защитнику господину Колчаку за то, что вы мне спать да есть не даете, так будете знать, — продолжал ныть подследственный, почесывая в затылке.

—           Довольно! — резко крикнул комендант, стукнув по столу тяжелым пресс-папье. — Ты будешь, мерзавец, отвечать на мои вопросы, или тебя сразу поставить к стенке?

—           Ежели поставите к стенке опять в ваш собачник, где спать нельзя, да есть не дадите, — не буду,— с той же тупостью отвечал подследственный.

—           А если разрешу выспаться — будешь давать показания?

—           Ага, буду, — ответил подследственный, добродушно кивнув головой.

Комендант вызвал дежурного.

—           Отправьте мерзавца в клоповник, пусть его накормят, и дадут выспаться, — приказал он явившемуся фельдфебелю.

—           Слушаюсь, господин капитан. Только я уж докладывал, в клоповнике даже лишнего клопа некуда посадить: все щели забиты, — заметил фельдфебель.

—           Для одного паразита щель везде найдется. Ведите - я туда позвоню.

Уходя из кабинета коменданта, Аркадий мельком взглянул на новые железные решетки в окнах и плохо заштукатуренные выбоины в стенах — следы взрыва брошенных им гранат.

«Эх, жаль, что не был в то время здесь господин белогвардеец, — с досадой подумал он.

Когда Аркадия привели в тюрьму, здесь повторилась та же история, что и накануне. Дежурный по тюрьме ругался и не принимал арестанта, доказывая, что нигде нет места, кроме девятой, а сажать в девятую не было распоряжений. Начальник конвоя кричал свое:

— Раз господин комендант приказал — принимай рестанта. А не примешь — без шкуры останешься! Так и знай!

Они пытались связаться с комендатурой по телефону, но телефон почему-то не работал, и вызвать комендатуру не удалось.

—           Ладно, черт с ним! Посажу в девятую, — упавшим голосом сказал дежурный по тюрьме, расписался в журнале и принял пакет. — Проводите в девятый номер, — приказал он толпившимся здесь надзирателям.

—           Шагай за мной! — сказал заспанный колченогий солдатишка и повел Аркадия по темному, вонючему коридору. Второй солдат шел позади и что-то ворчал себе под нос.

Вот звякнул замок, скрипнула задвижка, пронзительно взвизгнула тяжелая железная дверь, и Аркадия втолкнули в мрачную камеру.

—           Кто это? — поспешно и будто испуганно спросил низкий хриплый голос, лишь только закрылась дверь камеры.

—           По всем признакам человек! — ответил Аркадий, остановившись у двери и ничего не видя во мраке.

—           Товарищи! Ребята, да ведь это Аркадий! Ура-а!

Аркадий еще не успел сказать ни одного слова, как очутился в медвежьих объятиях Леньки Канавина. В следующий момент вся группа заключенных окружила Аркадия. Его обнимали, целовали, жали руки, и все это сопровождалось громкими восклицаниями радости.

—           Ленька, ты? Вот черт! — сказал, наконец, Аркадий, когда его глаза привыкли к мраку камеры и стали различать окружающее. — Как же случилось такое счастье? А?

—           Да, счастье тут через край плещется! Сам видишь!

—           Я почему-то по голосам не узнал вас сначала, — говорил Аркадий, отвечая на приветствия товарищей.

-  В тюрьме голоса глохнут, — пояснил Петька Пичугин. Он был в длинной военной гимнастерке с расстегнутым воротом; смешная черная бородка делала его похожим на молодого хозяйственного мужичка.

—           Это, товарищи, вот как здорово! Мы опять вместе!-  восхищался Аркадий.

—           Да уж куда лучше! Петропавловскую крепость не пожелаешь? — шутил Ленька.

—           Позвольте: Ленька, Петька, Ваньша, Илюша, а где же старейшины наши? — насторожился Аркадий.

—           Встаю, Аркадий, встаю, — глухо, как из могилы, ответил Пихтин из темного угла камеры.

—           И я тоже... деревягу вот только... Ленька, черт, куда ты дел мой шнурок со вчерашними фокусами? — Троха погромыхал на нарах деревягой и подскакал к Аркадию на одной ноге, размахивая пустой штаниной.

—           Здравствуй, Аркадий! Здорово, милок!

—           Здравствуй, Троха! А где же твоя дубовая нога? Хватит ее до мировой революции?

—           Пожалуй. Служит исправно, да вчера дал шнурок этому вертопраху, он не вернул: сейчас привязывать нечем. Ну, не беда, ходить здесь все равно некуда. Ты как попал сюда, Аркаша?

—           Черт их знает! Сам ничего не пойму.

—           Здравствуй, Аркаша! А я, брат, расклеился немного. Подтоптался, должно быть, а потом хворь меня доканала... тиф, понимаешь ли... — тихо говорил Пихтин, тяжело дыша и делая паузу после каждого слова.

Аркадий ужаснулся внешности Пихтина, так сильно тот изменился и постарел. Его худое, изможденное лицо покрылось густой седеющей бородой. Шапка длинных, также перевитых сединою волос покрывала широкий морщинистый лоб, и только строгие проницательные глаза по-прежнему светились жизнью и внутренней силой.

Подходя к Аркадию, Пихтин сгорбился и зябко жался в стареньком хмелевском полушубке.

Илюша тоже сильно похудел; на его желтом, восковом лице светилась жалкая, бессмысленная улыбка, а большие горячечные глаза беспокойно бегали по лицам товарищей.

—           Макар Иванович, что случилось, как это всё произошло? Расскажите скорее! — нетерпеливо спросил Аркадий.

—           Рассказать есть о чем, да... — начал Пихтин, но его поспешно перебил Илюша. Он шагнул к Аркадию и, боясь, что ему помешают, быстро заговорил: 

—           Я им всё время толкую, Аркадий, что ты придешь и выручишь нас. Ведь, правда? Вот, а они не верят, чудаки.

—           Что такое, Илюша? — спросил Аркадий, ничего не понимая.

—           Ты — исполин, ты — Карлос Сибулеро, ты выручишь нас от рабства белых мышей. Ты всё можешь, Аркадий, правда ведь?

Аркадий недоумевающе смотрел на Илюшу и через его плечо взглянул на Пихтина, который покрутил пальцем около лба, сжал губы двумя пальцами наподобие замка и пошел в свой угол, на нары.

—           Ты устал, Илюша, тебе надо отдохнуть. Ляжем на нары, — ласково сказал Петька Пичугин.

—           Нет, я хочу вместе с Аркадием. Давай потолкуем, Аркадий, обсудим всякие вопросы, я давно тебя жду, — проговорил в свою очередь Илюша.

—           Хорошо, Илюша. Только сначала поспим, я сегодня всю ночь не спал, а потом будем решать дела. Где твое место на нарах? — спросил Аркадий, обняв худенькие плечи Илюши.

—           Я согласен... нам, Аркадий, надо создать такой межпланетный конгресс, на котором сделать рычаг, чтобы перевертывать планеты вместе с белыми мышами.

Они легли на голые нары, и, к удивлению всех, Илюша мгновенно уснул.

Аркадий осторожно поднялся и перешел в угол к Пихту.

—           Макар Иванович, что с ним такое? Тут, рядом с тобой можно?

—           Да, да, располагайся... А Илюша наш... разве не догадываешься? Побои, нравственные пытки... а организм хрупкий, вот он и того… Да это бы еще полбеды, — вздохнул Пихтин.

—           Что же целая беда? — улыбнулся в темноте Аркадий. Остальные товарищи придвинулись ближе и расположились на нарах кружком, кто как мог.

—           Да вот... дело, видишь ли, в том, что к нам подсаживали провокатора. Все мы, разумеется, сразу же раскусили его. Ну, а Илюша.., что же, больной человек, его и обвинить нельзя...

—           А что случилось? Неужели он выдал кого-нибудь?— спросил Аркадий, приподнимаясь на локте и стараясь разглядеть во мраке лицо Пихтина.

—           Как тебе сказать? Дело в том, что у Илюши мания величия. И даже не совсем так. Он всё время возвеличивал тебя вот так же, как сегодня. Провокатор это слышал и, конечно, воспользовался. Воспользовался и выудил твою фамилию. Понимаешь теперь, почему ты оказался вместе с нами?

—           Неужели поэтому? — удивился Аркадий.

—           А ты думал почему?

—           Началось это у меня, как будто, по другой причине, а потом я перестал понимать, что и как, —  чуть запинаясь, говорил Аркадий.

—           Что же такое?

—           У меня там вышло небольшое происшествие...

—           Какое? — спросили все в один голос.

—           Так, ерунда... Они меня ведь денщиком зачислили к этому польскому благородию поручику Броневскому.

—           Дальше, — проговорил тихо Пихтин.

—           Что было дальше — сами можете представить. Жилось мне гнусновато. А на днях он справлял свои именины. Собралась золотопогонная, белогвардейская шваль, пили, куражились, горланили «Боже, царя храни». Словом, хотелось бабахнуть гранатой. И вот на этих именинах один белогвардеец хотел ударить меня, а я — его...

—           Только хотел или ударил? — попросил уточнить Ленька.

—           Он хотел, а я ударил...

—           Ну, это еще не обидно, — одобрительно усмехнулся Троха.

—           Значит, психологические тормоза не сдержали? — с упреком спросил Пихтин.

—     Тормоза действовали неплохо. Но когда белогвардеец хотел меня ударить, я их сам отпустил...

—           Да-а, — тихо протянул Пихтин. — Но это ничего...— корень зла гораздо глубже.

Все долго и напряженно молчали. Тусклая угольная лампочка под потолком погасла, и в квадрате окна показалось серое сумрачное небо,

—           Я лично не жалею, что так произошло и все мы оказались вместе, — как бы оправдывался Аркадий.

—           Не понимаю, почему они тебя к нам посадили? Возможно, все дыры забиты арестованными и нет другого места, — предположил Пихтин.

—          Я так же думаю. Меня долго не принимали, спорили, кого-то спрашивали. Видимо, до отказа набито. Когда по коридору шел, так слышал гомон за каждой дверью.

Илюша застонал во сне, а потом испуганно заплакал.

—           Давно с ним это? — спросил Аркадий.

—           После первых же допросов, — ответил Пихтин.

—           А что его тоже били?

—           Выбивали. Но по нашим общим предположениям, ничего не выбили. Там он выдержал. А вскоре мы стали замечать за ним некоторые странности. А потом этот случай с провокатором...

—           Чего же ты, Ленька, хлопал ушами, если все знали, что среди вас шпик?

—           Ошибаешься. Намял бока шпику так, что на руках вынесли. Хотел в рай отправить, да вот они помешали, — пояснил Ленька хладнокровно, без всякой рисовки.

—           Напрасно помешали, — пожалел Аркадий.

Опять наступила длинная пауза. Колокол пожарной каланчи тоскливо отбивал часы.

—           Уже девять, а все еще не рассвело, — промолвил Ваньша Добротин.

—           Сегодня мрачное утро, поэтому, — вставил Ленька Канавин.

—           И жизнь, — дополнил Петька Пичугин.

—           В чем же причина провала, Макар Иванович? — спросил Аркадий.

—           Сейчас не будем об этом говорить, — сказал Пихтин, нахмурясь. Наступила тишина.

—           На допросы часто таскают? — осведомился Аркадий.

—           Вначале дергали постоянно, а теперь давно не трогали. Тобой, наверное, займутся. Ты, как настроен? — спросил Пихтин полушутя.

—           Я не гитара, чего мне настраиваться? Мне бы поспать сейчас. Ночь не спал, да и вообще устал как-то. Я сейчас точно в родную семью, домой вернулся. Как у вас насчет спанья днем? Не строго?

—           Запрещают, да мы перехитряем. Вот после чая заберешься в мой угол и всхрапнешь. А с Илюшей будь осторожнее все-таки. В его больном мозгу всё светится надежда на освобождение при твоей помощи. Да и мы, здоровые люди... тоже немного надеялись на тебя… — устало говорил Пихтин.

—           А я, к сожалению, ничего не сделал; да и сам сюда  же попал, — сказал виновато Аркадий, опустив голову.

—           Ну, ничего, товарищи! Не будем унывать. Время свое покажет. Нет безвыходных положений, — заключил Пихтин.

Весь этот день прошел спокойно. Аркадий спал до самого вечера, а в полночь его вызвали на допрос.

Провожая своего любимца, Пихтин шептал ему:

—           Я не даю тебе советов, Аркаша... Сам знаешь, как вести себя на допросе. Скажу кратко: будь коммунистом-большевиком.

—           Не беспокойся, Макар Иванович, все будет, как нужно. Счастливо оставаться! До свидания!

Аркадий крепко пожал руки товарищей, и его вывели из камеры.

Апрельская ночь была свежая, ясная, с легким морозцем. Темный купол неба светился множеством звезд, на вокзале посвистывали паровозы, слегка шумел завод, где-то вдали пели петухи, — всё было обыкновенно, как всегда, а его, Аркадия Прибоева, вели на допрос четверо солдат с винтовками.

«Значит, боятся колчаковцы большевиков, если одного с четырьмя свечами ведут», — утешал он себя, посматривая на своих конвойных, щуплых и малорослых.

После душной камеры свежий воздух пьянил, и тело как будто становилось невесомым. Казалось, стоит сильнее подпрыгнуть, и можно полететь далеко-далеко по этому чудесному весеннему воздуху. Но это возможно только в детских сновидениях. А реально вот так: вырвать винтовку, у заднего левого и ударить его прикладом в висок, то же с задним правым, два удара штыком в спину передних и — полный ход на свободу. «При силе и ловкости это вполне возможно...» — думал Аркадий, шагая по грязной, неровно застывшей дороге. Но мысли о расправе, которую учинили бы белогвардейцы над его семьей, удерживали Аркадия от решительных действий. Конвой подошел к зданию комендатуры. Аркадия ввели в камеру следователя.

За большим зеленым столом сидел совсем молодой, щеголевато одетый прапорщик с лицом гимназиста-старшеклассника.

—           Ага, привели крупную птицу, — процедил он сквозь красивые белые зубы, презрительно оглядывая Аркадия.

—           Так точно, представили!— лихо козырнул и прищелкнул каблуками глуповатый унтер.

—           Поставь в коридоре у двери двоих часовых и можешь уходить, — приказал ему прапорщик.

«A-а, дрожите, кролики!» — злорадно подумал Аркадий.

—           Ну-с, так как же, господин большевик?— иезуитски вежливо спросил прапорщик. — Молчите? Вы чем-нибудь недовольны? Может быть, вам недостаточно горячим подают утренний кофе? Или несколько черствые булочки? А? Ну скажите хоть слово! Обрадуйте хотя бы одним звуком. Зачем быть таким угрюмым и нелюбезным? Между прочим, вы не слыхали что-нибудь о военном следователе Вертепове? Это я — Вертепов! — лениво тянул он слова, наблюдая за выражением лица подследственного. — Я — военный следователь Вертепов, в умелых руках которого даже мертвые говорят. А ты и подавно заговоришь. Понял? Кого я спрашиваю, черт возьми? А?! — закричал следователь, теряя служебный бас и сбиваясь на естественный теноришко.

В этот момент в кабинет вошел второй белогвардеец, тоже молодой прапорщик с большим горбатым носом, очень похожий на дятла.

—           Вы почему так, кричите, прапорщик Вертепов? — спросил вошедший.

—           Представьте себе, прапорщик Кручина, вот этот совдеповский негодяй не желает говорить со мной. Он не отвечает на мои вопросы.

—           Неужели? Может быть, вы были с ним недостаточно вежливы? Вы почему молчите, подследственный?— обратился Кручина к Аркадию.

Подойдя вплотную, офицер с усмешкой взглянул на Аркадия и без всякой злобы, как бы шутя, плюнул в его лицо, Аркадий бросился на офицера, тот быстро, как испуганная кошка, отпрыгнул в сторону и мгновенно выхватил револьвер. Аркадий остановился.

—           Эге, да ты — человек горячий? Однако вот эта вещица сразу охладила твой пыл. Нехорошо, господин большевик! Шуток не понимаешь, — ухмылялся и крутил своим большим носом следователь Кручина.

—           Мы ему покажем наши шутки. Он даст показания. Иначе мы выпустим его мерзкие кишки и на щепочку намотаем! — «грозным» басом говорил прапорщик Вертепов.

Он взял что-то из ящика стола и, заложив руки назад, подошел к Аркадию.

—           Я тебя серьезно спрашиваю, будешь давать показания?

—           Не буду, зря стараешься, — ответил Аркадий, глядя исподлобья на своих врагов.

—           Ах, так?! — следователь взмахнул казацкой плетью и хлестнул его по плечу.

Аркадий выхватил плеть из рук офицера, сломал через колено ее рукоять и с силой бросил под ноги изумленных белогвардейцев.

На момент они остолбенели, вытаращив глаза на Аркадия. Затем обрели дар речи и визгливо, по-мальчишески стали ругаться, перебивая друг друга.

—           Что ты сделал, совдепский бандит!

—           Как ты смел ломать нагайку, мерзавец?

Аркадий с презрением смотрел на них, сжав руками спинку стула.

—           Если вы тронете меня хотя бы пальцем, я разобью этим стулом ваши головы, — сказал он низким и твердым голосом.

Оба белогвардейца снова испустили поток самых омерзительных ругательств, как бы состязаясь в сквернословии.

—           У-у, какой бандит с большой дороги! Попадись такому ночью, он ограбит, разденет и зарежет за милую душу, — процедил сквозь зубы Вертепов.

—           Грабежом я никогда не занимался. А в детстве вот такую мразь, как вы, гимназистов да реалистов разных, бил на каждом шагу. И теперь вижу, что не напрасно,— насмешливо сказал Аркадий, стараясь сохранить спокойствие.

—           Прапорщик Кручина, идите спать, а завтра в полдень меня смените. Я с ним займусь сейчас, он узнает, что такое военный следователь, — солидным тоном произнес Вертепов.

—           Да, да, мне уже говорил комендант. Я пойду отдыхать. До свидания!

Так началось следствие.

Получив смелый отпор в начале допроса, белогвардейцы действовали иначе. Они решили взять Аркадия измором. Вертепов и Кручина сменяли друг друга через 12 часов и упорно, методически добивались признания от подследственного. Аркадий был вынужден стоять у стола,  заложив по тюремным правилам руки назад, а следователь, развалясь в кресле, словесно издевался и «вытягивал» признания. Аркадию не разрешали спать, не разрешали сесть, ему не давали никакой пищи.

Из бестолковых и бессистемных вопросов белогвардейцев Аркадий понял, что Пихтин был прав: тагильский диктатор ничего толком не знал о деятельности подпольной большевистской семерки.

Аркадий легко простоял сутки, на вторые — ноги отекли, хромовые сапоги, сделанные по заказу Броневского в Екатеринбурге, стали сильно жать ноги. На третьи сутки невыносимо начал одолевать сон. Веки, точно чугунные, закрывались сами собою, и на какой-то момент сон охватывал всё существо.

— Не спать! — громко вскрикивал следователь, ударяя по столу тяжелым пресс-папье, и Аркадий открывал глаза.

Когда становилось невмоготу, он требовал пустить в уборную, а проходя по коридору, бросался к баку с водой и, невзирая на запрещенья конвоиров, жадно, в три глотка выпивал кружку, вторую выливал себе на голову. Это сразу освежало и придавало силы. Затем его снова возвращали в кабинет следователя и снова «вытягивали» признания.

На шестую бессонную ночь Аркадий почувствовал, что глаза закрываются непроизвольно, и веки не подчиняются его воле. Стоило следователю на момент отвлечься, как глаза Аркадия закрывались, и он засыпал стоя.

Но следователь громко вскрикивал и чем-то тяжелым стучал по столу.

Арадий просыпался. Мысли его путались, кажется, у него начинались галлюцинации.

Глядя на спинку стоящего напротив дивана, Аркадий увидел, что она медленно движется, точно грудь спящего человека. Аркадий поднял глаза выше спинки дивана и вдруг увидел, что стена, перед которой он стоял, и обе примыкающие стены тоже дышат, они сходятся и расходятся, наподобие ленькиной гармошки, стремясь прихлопнуть его, Аркадия. Наступил момент, когда бороться с веками своих собственных глаз стало невозможно: они сомкнулись, и больше Аркадий ничего не помнил.

Очнулся он от пинков в бока, в спину, в голову. Он лежал на полу, а оба следователя и комендант Ругачев стояли над ним, курили длинные японские сигареты и тихо о чем-то говорили.

                 Поднимайся, совдепский разбойник! — резко скомандовал комендант, увидя открытые глаза подследственного.

Аркадий с большим трудом встал. Отекшие ноги сильно ломило, и они отказывались подчиняться.

—           Будешь давать показания, совдепский шпион? — строго спросил комендант Ругачев.

—           Дайте мне сперва выспаться и поесть, — сказал Аркадий осипшим голосом.

—           Вот вам горячий завтрак, господин большевик! - по-мальчишески засмеялся Вертепой и ударил Аркадия по щеке.

—           А это — десерт! — добавил Кручина, размахнулся и ударил Аркадия по другой щеке.

Аркадий находился во власти всепобеждающего сна и уже не чувствовал ни обиды, ни боли. Он смотрел на своих истязателей бессмысленными, ничего не понимающими глазами и молчал. Комендант решил, что подследственный, сломлен и безволен и что теперь он подпишет любой протокол.

—           Довольно, господа офицеры! — остановил Ругачев следователей. — Подследственный теперь образумился и подпишет протокол. Верно, Прибоев? Вот подмахни и пойдешь на свободу. Хватит с тебя, пиши!

—           Дайте напиться, — хриплым голосом попросил Аркадий.

—           Налейте ему воды! — приказал комендант.

Аркадий жадно выпил стакан воды, выпил второй и почувствовал прояснение мысли.

—           Садись сюда, на стул, и подписывай! — ласково сказал комендант, подвигая стул.

Аркадий взял в руки большой глянцевитый лист бумаги, начал читать.

Протокол был написан четким красивым почерком и гладким казенным слогом. В тексте значилось, что Прибоев, соучастник шайки Пихтина, осознал свои ошибки и полностью признал все преступления. А преступлений против Временного сибирского правительства и участников, указанных в протоколе, значилось раз в десять более действительного.

«Для чего им это? Должно быть, хотят арестовать всех тагильцев, бандиты... Жаль, что всё, написанное в протоколе, нам не удалось сделать... План хороший»,— думал Аркадий.

—           Что там смотреть! Подписывай, и с глаз долой! — шутливым тоном сказал комендант.

Несмотря на сильную усталость и безвыходность положения, в голове Аркадия блеснула озорная мысль.

—           Где писать? — спросил он простовато.

—           Вот здесь, внизу страницы! Возьми ручку! Вот.

Трое истязателей вдруг стали любезными, услужливыми.

Аркадий удобно сел в мягкое кресло, обмакнул перо в чернила и внизу листа написал заключительные слова из письма запорожцев турецкому султану.

—           Вот и прекрасно! — одобрил комендант, закуривая.

Аркадий положил руку на стол, откинулся на спинку кресла и мгновенно уснул.

—           Прекрасно... Вы посмотрите, что написал этот бандит! — воскликнул Вертепов, поднося, протокол коменданту.

Все три офицера впились глазами в протокол. Затем началось нечто ужасное. Белогвардейцы стащили спящего Аркадия с кресла, били его кулаками, топтали ногами. Аркадий только слышал звуки ударов, но совершенно не чувствовал боли, как будто эти удары сыпались не на его тело.

—           Бесполезно. Отправьте в клоповник. Вместе со всеми на распыл, — приказал комендант, подходя к зазвонившему телефону.

Аркадия повели в тюрьму шестеро охранников. Он почти не понимал окружающего, даже не замечал торжественного шествия весны. На момент яркое утреннее солнце как будто разбудило его, но затем и оно померкло. Ему хотелось одного; упасть хотя бы на эту грязную дорогу и надолго заснуть.

Но вот тюрьма, камера № 9, в ней товарищи, и Аркадий снова очнулся.

Товарищи встретили Аркадия шумной радостью, рукопожатиями, множеством вопросов.

— Спать... смертельно хочется спать, — прошептал Аркадий и повалился на грязные нары.

Он проспал до позднего вечера, не шевелясь, и проснулся лишь перед отбоем. Поднимаясь с нар, Аркадий почувствовал боль во всех членах, но старался скрыть это от товарищей.

—           Эх, есть зверски хочется, — произнес он тихо.

—           Леня, дай ему хлеба, — приказал Пихтин.

Ленька достал из мешка пятифунтовый паек и положил перед Аркадием.

—           Это что за хлеб? — удивился Аркадий.

—           Как видишь, ржаной, а не белый с сибирским маслом, которым Колчак похвалялся накормить всю Россию, — пошутил Пихтин.

—           Вижу, что не торты, но откуда столько?

—           Это твой, за прошедшие дни мы скопили, — пояснил Ленька.

—           Ого! Так это же красота! — обрадовался Аркадий, и через четверть часа половина ржаного хлеба, размоченного в кипятке, была съедена без остатка.

—           А теперь расскажи нам, Аркадий, как тебя угощали колчаковцы?— участливо спросил Ленька своего товарища.

—           A-а, ерунда, — пытался улыбнуться Аркадпй.

—           Нет, друг Аркадий, это не ерунда, знаем мы, как они угощают, — решительно возразил Ленька и тяжело вздохнул.

—           Да-а, нам это известно, — добавил Ваньша Добротин.

—           Давайте выпьем еще кипяточку, — предложил Аркадий, чтобы сменить разговор, и дружная семья снова уселась вокруг большого тюремного чайника.

—           Не обидела тебя мать-природа, Аркаша. Силы она тебе отпустила на пятерых, — промолвил Пихтин, хорошо понимая, что пережил за эти дни Аркадий, и любуясь его самочувствием.

—           А разве это не сила? — спросил Аркадий, окинув взглядом товарищей. — О том, как вас арестовали и каких вы натворили дел, теперь весь Тагил знает. Только остолоп комендант считает нас обманутыми тобою младенцами.

—           Да, молодежь — это могучая сила! — подтвердил Пихтин.

—           А мы сейчас — как ненужный хлам, сваленный в темной кладовке, — промолвил Петька Пичугин, поднялся с нар и заходил по камере.

—           Живого человека трудно похоронить. Все равно мы вырвемся из этой могилы! — сказал Аркадий твердо, вызвав новый восторг Пихтина.

—           Правильно! Совершенно верно, Аркаша! Нет безвыходных положений, я всегда об этом говорю, — одобрил Пихтин, пожав руку своего любимца.

Вечером, когда наступили сумерки, в камеру №9 вошел священник отец Петр.

Заключенные сидели на нарах, с любопытством рассматривая это видение.

—           Закройте двери, уйдите отсюда и дайте в камеру свет, — тихо сказал священник стоявшему за ним надзирателю. Надзиратель исчез, скрипнув дверью; пузырек электрической лампочки расцвел под потолком желтоватым цветом, рассеялся мрак камеры.

—           У-у, батя! А тебя за что упекли? — спросил Троха, вставая с нар и прыгая на одной ноге. — Ведь попы у Колчака в большом ходу были. Как же так, на чем засыпался, а?

—           Оставьте ваши шутки. Я к вам пришел не шутить.

—           Какие шутки... я серьезно спрашиваю, — говорил Троха, разглядывая священника.

—           Братие! — сказал священник, не обращая внимания на Троху. — Я пришел к вам затем, чтобы поговорить с вами... — начал он привычную проповедь.

—           О чем же вы будете говорить? — спросил Пихтин деликатно, но строго.

—           Пусть треплется. Так и быть, послушаем от безделья, — усмехнулся Троха, завертывая «козью ножку».

—           Шпарь, батя, сколь влезет! — добавил Ваньша Добротин.

—           Не надо озорничать, товарищи. Пусть говорит, если хочет, — строго остановил Пихтин.

Ободренный священник начал. Он говорил пространно и красочно о море зла, захлестнувшем всю вселенную, о пагубности страшных междоусобных и братоубийственных войн, о великом чувстве христианского всепрощения и о многих других христианских добродетелях. Голос его то выражал ужас и вибрировал на низких тонах, то призывал к покаянию и поднимался на высокие ноты.

Заключенные рассеянно слушали проповедь и сосредоточенно курили…

—           Покайтесь в ваших преступлениях, признайтесь во всем, вернитесь в лоно христианской церкви, и она с радостью примет вас! — закончил священник свою речь,

—           Макар Иванович, можно сказать ему несколько слов? — спросил Петька и, получив разрешение, встал с нар.

—           Скажите, э-э... скажите, господин священник, зачем вы сюда пришли? — со строгим укором обратился он к отцу Петру.

—           Я пришел по своему пастырскому побуждению и, как заблудшее стадо, хочу...

—           Чего вы хотите, я хорошо знаю. Но неужели вы, святой отец, считаете нас такими ослами, которые могут поверить вашим фарисейским речам? Вы очень хорошо говорили о братской любви, о великом чувстве всепрощения и о многих других прекрасных вещах. Вы призываете нас к смирению, советуете признать наши «тяжкие» преступления, которые заключаются лишь в том, что мы идем против насилия, лжи и бесправия, против того проклятого мира, который давил и угнетал народ. А вы, старый, седой человек, всю жизнь обманывающий темный народ, как вам не стыдно произносить слова правды и справедливости? Ведь вы не пастырь, а обманщик и провокатор!

—           Опомнись, сын мой, что ты говоришь! — прошептал в ужасе священник.

—           И охота тебе, Петька, попа агитировать, — равнодушно заметил Аркадий, лежа на нарах.

Петька замолчал и с презрением смотрел на священника. Илюша осторожно слез с нар, шатаясь, подошел на цыпочках к священнику и прошептал:

—           Ты хотя и черная, но тоже белая мышь. Белая, белая мышь! Я это сразу вижу...

—           Вы с ума сошли! Нечистая сила вселилась в вас! — проговорил священник, с испугом глядя то на Илюшу, то на Петьку и осеняя их трехперстным крестом.

Не только Илюша, но и Петька был похож на сумасшедшего. Его черные длинные волосы взъерошились, а злые глаза на бледном, осунувшемся лице горели как угли.

—           Брось ты, батя, трепаться о святости! Расскажи лучше; как к Саше Бояркиной через тын ночевать лазил. Ох, и катюга ты! — проговорил Ленька с усмешкой.

—           Гоните вы этого долгогривого мерина ко всем чертям! — сердито сказал Троха, как будто пребывание в камере священника зависело от воли заключенных.— Надоел!

—           Прокляну! — закричал отец Петр, пятясь к двери.

—           Ну, и черт с тобой, проклинай! Напугал, подуешь, — равнодушно отмахнулся Ваньша Добротин.

—           Так будьте вы прокляты! Анафема вам, вечная анафема! — неистово закричал священник, тряся косматой головой и пятясь от заключенных, как от привидений.

—           Кыш ты, долгогривый мерин! — загремел Троха на всю камеру и, схватив свою дубовую деревягу, ринулся к священнику.

Испуганный пастырь мгновенно утратил свою гордую осанку, побежал к двери и принялся громко стучать кулаками по звенящему железу.

Надзиратель где-то задержался и не открывал дверей. А рассвирепевший Троха на одной ноге прыгал к пастырю с определенным намерением трахнуть его своей неизменной деревягой.

Но вот загремели замки и затворы, взвизгнула дверь, и пастырь выбежал из камеры, точно вырвавшаяся из ловушки крыса.

Когда дверь захлопнулась, в камере установилась абсолютная тишина. Все легли на нары и молчали до самого отбоя.

Сигнал отбоя заключенные словно не заметили. Не раздеваясь на ночь, они продолжали молча лежать на своих местах, как будто уснули.

Когда на каланче пробило двенадцать, Троха пошевелился и тихо, как бы про себя, промолвил:

—           Ежели этот долгогривый приходил с исповедью, значит, дело наше пахнет панихидой...

—           Да, это начало нашего конца. Скоро они нас расстреляют, — подтвердил так же тихо Петька Пичугин.

—           Вернее, попытаются это сделать, — поправил Аркадий.

—           Откуда у вас такие разговоры, товарищи? Почему вы не спите? — спросил Пихтин, поднимаясь с нар.

—           Не слышно, чтобы и ты, Макар Иванович, громко храпел, — заметил Ленька с горькой усмешкой.

—           Не будем строить мрачных предположений и преждевременно умирать. Давайте спать и набираться сил. Утро вечера мудренее, так всегда было, — сказал Пихтин отеческим тоном, и в камере опять стало тихо.


  • 0

#32 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 16 Январь 2019 - 18:39

Глава тридцать вторая

Был сумрачный весенний вечер. Через решетку тюремного окна виднелся клочок свинцового неба, низко нависшего над землей. Большие снежинки кружились в воздухе и, точно белые бабочки, залетали в камеру через разбитые стекла в окне. Свет еще не включили, и камера по  степенно наполнялась мраком, переходящим в темноту. Эта тюремная темнота казалась какой-то густой и ощутимой, как черная вата она заполняла камеру, предметы теряли свои очертания, точно их нарисовали, а потом начали стирать резинкой.

Заключенные только что поели тюремной баланды и  голодные лежали на нарах.

Только Аркадий стоял у окна и тоскливо глядел на маленький кусочек жизни там, за решеткой, откуда слабо доносился шум улицы. Снежинки падали на его лицо, таяли и сбегали вниз, как слезы. Они приятно холодили и щекотали кожу, и Аркадий не вытирал их, предаваясь раздумью.

Приближалась развязка. Он хорошо понимал это и сейчас думал о прошедших днях своей небольшой жизни. Ярко вспомнилось детство, нужда, покойный дед с его строгим характером, отец, сгоревший в расплавленной стали, Хмель, принимавший большое участие в жизни Аркадия. Но тут же он почувствовал к Хмелю какую-то неприязнь и отчужденность, В самом деле: такой честный, умный и чрезвычайно начитанный человек сторонится революции, не участвует в том важном деле, которому отдался Пихтин, а по следам Пихтина пошел и он, Аркадий. «Да, Макар Иванович — это человек. Человек с большой буквы». Аркадий взглянул в темный угол камеры, где лежал Пихтин, и его охватило теплое чувство благодарности к этому родному человеку. «С ним не страшен и расстрел. В конце концов лучше подохнуть, чем жить на коленях перед этими господами, как, например, мать была в услужении у Броневских». Сердце защемило острой болью за мать. «Что будет с нею, когда она узнает о расстреле? Она этого не переживет... А впрочем, что это я расхныкался? К черту смерть! Мы еще поспорим с ней... и с ними».

Камера осветилась чахоточно-желтым светом, щелкнула крышка смотрового очка в двери.

—           Как не доглядишь, так и развалятся, как бароны. А ну, поднимись там, совдепия! — закричал надзиратель, открыв «кормушку».

Заключенные встали. Аркадий повернулся к товарищам.

—           Ты что, Аркаша? — спросил тревожно Пихтнн, подходя к своему любимцу и глядя в его лицо.

—           Я? Я — ничего.

—           Ты как будто... — Пихтин не нашел слова.

—           Отсырел немного, — помог ему Ленька, вглядываясь в лицо друга.

—           Вы — что? Думали, я всплакнул? — рассмеялся Аркадий.

—           А это что?  От смеха, может быть? — показал Ленька на лицо Аркадия.

—           Не от смеха, а от снега, который, видите, в форточку летит. Нет, товарищи, слезы горькие не польются на мой бархатный кафтан, — заявил Аркадий твердо.

—      Всякое бывает и с сильными людьми. Под влиянием минуты, так сказать, — произнес Пихтин.

—           Я смотрел и удивлялся, как резко изменилась погода. Еще вчера по-весеннему сияло солнце, а сегодня вот что творится, — заметил Аркадий.

—           В эту пору года часто бывает такое. Холод и снег на черемухи цвет, как говорят старики, — пояснил Пихтин, вглядываясь в темный квадрат форточки, через которую продолжали влетать снежинки.

—           Слушая, как Петька вчера разделывал своего тезку — попа, я припомнил «Овода», — заговорил Аркадий в раздумье. — Здесь, правда, мало сходства, так как Монтанелли был лишь религиозным фанатиком и фарисеем, а наш отче Петр кроме этого еще и... Но я не о нем хотел сказать. Сейчас мне хотелось бы еще раз прочесть «Овод». Чудесное произведение!

—           Чтобы сравнивать себя с Оводом? — съехидничал Ленька.

—           В смысле мужества я хотел бы быть похожим на Овода и ничего в этом плохого не вижу.

—           А еще чего хотел бы?

—           Свободы, конечно.

—           А еще? Если бы, например, тебя угоняли на долгосрочную каторгу и спросили, чего ты желаешь напоследок?

-            Во-первых, я желал бы развесить на телеграфных столбах всех колчаковцев от мала до велика и на всем земном шаре установить советскую власть. А во-вторых, хотел бы встать к регулятору хорошего паровоза и проехать на нем с бешеной скоростью, чтобы ветер свистел в ушах и чтобы дух захватывало, — ответил Аркадий. Его лицо светилось, а сжатая левая рука, казалось, держала регулятор паровоза.

—           А я взял бы в руки гармонь да прошел бы по всем тагильским улицам, и чтоб артель парней за мной с песнями и пляской! Вот так:

«Не по улицам хожу,

Хожу по острому ножу,

Хожу по острому ножу,

Сам собой не дорожу».

Ленька спел любимую песенку, сжал меха воображаемой гармошки и опустил свои сильные руки.

—           А еще хотелось бы кое-кого из девчат увидеть, - добавил он грустно.

—           Кого именно? — улыбнулся Аркадий.

—           Ну, а хотя бы и Нину, так что в этом плохого? - ощетинился Ленька.

—           Сказано: пустой билет тянешь,— насмешливо заметил Ваньша Добротин.

—           А ты замолчь! Не твоего ума дело, — сердито оборзал Ленька товарища, отошел к окну и начал ловить рукою влетающие в окно снежинки. Но снежинки не попадались в руки и падали на пол камеры.

Троха подскакал на одной ноге к окну, завернул «козью ножку» и закурил, пуская клубы едкого голубого дыма.

—           Ежели разобраться, так мне легче всех помирать. Перво-наперво я пожил, не молодой уже... второе —калека, человек неполноценный. Это вот таким молодым...

—           А что, молодые не сумеют умереть за революцию? — обиделся Ваньша.

—           Почему это вы, товарищи, вдруг о смерти заговорили? — спросил настороженно Пихтин, как будто действительно не понимал причины. Но ему никто не ответил. Все молчали, ожидая, что скажет он дальше.

Пихтин в раздумья погладил бороду, ласково посмотрел на товарищей и тихо заговорил:

—           Какой-то философ очень правильно сказал: «Каждый человек знает, что он умрет, и каждый не верит в это». Давайте-ка не будем верить в «это» и мы и перестанем говорить о смерти. Хорошо?

—           Может быть лучше поговорить о сохранении жизни, Макар Иванович? — осторожно, спросил Аркадий, садясь рядом с Пихтиным.

—           Вот это правильно, Аркаша, это совсем другое дело, — одобрил Пихтин. — Жизнь надо беречь, за ее сохранение нужно бороться, — оживился он, потирая сухие костлявые руки. — В ссылке у меня был один товарищ, тоже из политических. Умница, головастый был малый, смекалистый, прекрасный организатор, отчаянно смелый человек. Его трижды приговаривали к смерти, и приговоры, заметьте, не отменялись, жандармы пытались привести их в исполнение, но им это не удавалось. Три раза уходил он от расстрела и благополучно здравствует до сих пор. Я интересовался и расспрашивал, как он ухитрился пережить три смерти.

—           Ну, и что он рассказывал? — живо заинтересовался Аркадий.

—           Рассказывал он очень много. Из всех рассказов я сделал один вывод: спасали его мужество и отвага. Не будь у него, умной и отчаянно смелой головы, жандармские пули давно изрешетили бы его тело. А он до сих пор ходит по земле и делает важное дело, и всё потому, что умеет правильно анализировать любые явления. Он уверял, что люди, приводящие в исполнение смертные приговоры, всегда волнуются. Если бы расстреливаемые всё это знали и учитывали, то четыре пятых из них свободно уходили бы из-под расстрела. Тем более это возможно, где лес, в Сибири, например, или здесь, на Урале.

Резкий звонок известил об отбое. Открылась «кормушка», и дежурный надзиратель прокричал:

—           Ложитесь спать, отбой был!

—           Отбой вам будет позднее, — угрюмо сказал Аркадий, когда закрылась «кормушка».

—           Будем ложиться спать, раз тюремщик приказывает, — уныло промолвил Ваньша Добротин, и все начали располагаться на нарах.

В этот вечер больше никто не говорил. Ночь прошла спокойно, хотя все обитатели камеры № 9 долго не спали.

Илюша тихо, по-детски, плакал, на что-то жаловался, о чем-то просил.

...Когда назойливый утренний сигнал подъема разбудил заключенных, весеннее солнце уже смотрело в окно камеры.

—           О, всемогущее светило! Для тебя не существует проклятых решеток! — радостно воскликнул Петька. Он  встал на освещенный четырехугольник пола и в восторге протянул руки навстречу солнечным лучам. — Здравствуй,  неизменный друг! Крепко жму твою теплую, ласковую  лапу!

Восторг Петьки быстро передался остальным. Все подошли к окну, заглядывали в сероватое, еще утреннее небо, улыбались солнцу. Неестественны и жалки были эти улыбки на худых и бледных, обросших лицах. При ярком солнечном свете четко выделялись преждевременные морщинки на лицах молодежи и серебристая седина в бородах Пихтина и Трохи.

В это утро, вместо обычной мутной жижи, дали горячий и хорошо заваренный настоящий чай. И когда он был выпит, надзиратель неожиданно предложил добавку. Это небывалое событие тщательно обсуждалось со всевозможными предположениями.

—           Пустяки. Простая случайность, — заключил Пихтин. Кончив чаепитие, он подошел к солнечному окну, посмотрел на небо, которое сейчас уже по-весеннему голубело, и в раздумье сказал:

—           Так люди встречали день!

—           Да, так люди встречали день, — подтвердил Аркадий. — Тебе нравится это?

—           Что? Солнце? Кому же не нравится солнце?

—           Нет, «Рассказ о семи повешенных» Андреева? — спросил Аркадий, внимательно глядя в лицо Пихтина

—           Д-да, хороший рассказ. А почему ты сейчас о нем вспомнил?— настороженно спросил Пихтин.

—           Так как-то. Возможно, потому, что нас тоже семеро.

Они пристально посмотрели друг другу в глаза и разошлись в разные углы камеры.

—           «Лес рубят, молодой, зеленый лес! А сосны старые угрюмо...» — начал декламировать Петька, тихо шагая по камере. Пихтин остановил его, осторожно взяв за пуговицу гимнастерки.

—           Уныние, Петя?

-             Уныния нет, но... почему-то невесело, Макар Иванович.

—           Не надо, Петя! Ты видишь, мы, «сосны старые», и то не унываем. А, вам молодежи...

—           Ну, а я так и вовсе обгорелый пень без кореньев, — вмешался Троха, шевельнув обрубком своей ноги. В следующий момент он подпрыгнул и, размахивая руками, лихо затанцевал на одной ноге.

Все засмеялись, одобрив танец Трохи дружными аплодисментами.

—           Сильная она у меня, хоть и одна. В нее вся сила из оборванной ноги перешла, — хвалился Троха, поглаживая единственную ногу и еле переводя дух.

Освещенная солнечным светом, камера в этот день несколько оживилась. Весь день не прекращались разговоры, даже шутки. В разговорах вспоминались другие весны, прожитые в иной обстановке; говорили о ледоходе на большой реке — как это бывает величественно и красиво...

—           Нынче будет особенный, самый большой ледоход. Он очистит русло реки и унесет в океан всякую нечисть, — задумчиво проговорил Пихтин.

—           Трудное это дело, — заметил Троха, медленно крутя давно скрученную цигарку,

—           Трудное для начала. А раз сдвинется — пойдет. Стихию не остановишь, - заверил Пихтин.

—           Скажи откровенно, Макар Иваныч, ты уверен, что мы... что наши разобьют белых в нынешнем году? — спросил Троха, пытливо глядя в лицо Пихтина.

—           А разве ты не веришь в это, Троха? — спросил в свою очередь Пихтин.

—           Как тебе сказать?.. Думается, что разобьем... плохо только, что через каменные стены нам ничего отсюда не видно. И еще плохо, что в этом проклятом гробу одолевают тяжелые думы, — признался Троха.

—           Мы — большевики и не должны поддаваться тяжелым думам, — внушительно заявил Пихтин, окинув спокойным взглядом своих товарищей.

—           Рады бы не поддаваться, да... сам видишь, какое наше положение, Макар Иванович, — уныло заметил Ваньша Добротин.

—           Спорить не приходится, положение тяжелое, но не безвыходное, — сказал Пихтин, — Конечно, мы в камере. железной дверью, нас окружают, и стерегут враги, возможно, они расправятся с нами -  все это верно. И с точки зрения обывателя наше положение безнадежное. Но мы с вами не обыватели, а большевики-коммунисты, к тому же боевые подпольщики и смотрим другими глазами. Мы боремся за большое дело, за светлую правду и обязательно победим. И хотя мы за железной решеткой, за десятью замками, но мы не одиноки, с нами большевистская партия, с нами товарищ Ленин, с нами весь трудовой народ. Наше дело, дело пролетарской революции, крепнет с каждым днем, и скоро все эти мерзкие нарывы, вроде Колчака, Дутова и других, будут срезаны навсегда.

—           Да, проклятый Колчак здорово напакостил...

—           А знаете что... знаете что... — залепетал Илюша. Он поднялся с лежанки, нетвердыми шагами подошел к стоящим у окна товарищам и, жестикулируя худенькой четырехпалой ручкой, быстро заговорил: — ...Вы знаете, что они только белые мыши, и нам на них наплевать. Мы все равно построим какую-нибудь этакую штуку. Мы сделаем высокую алую радугу, подвесим к ней две тысячи солнц, чтобы всем светло было. А это... какое это солнце (он показал на солнечное пятно на полу), если оно сквозь стены не просвечивает. Вот если включить сразу две тысячи солнц, тогда, знаете, как засияет. Тогда всем людям хорошо будет, а белые мыши сразу подохнут от этого. Правда, ведь, Макар Иванович?

—           Правда, Илюша. Ты приляг, дружок, тебе надо отдохнуть и набраться сил для предстоящей работы,— отечески ласково проговорил Пихтин, бережно обнял Илюшу и уложил его на нары.

—       Я хотел поставить вопрос на обсуждение, чтобы не ошибиться, — слабо прошептал больной.

—       Это мы обсудим потом, Илюша, — тихо сказал Пихтин.

Илюша скоро впал в забытьё, Пихтин снова подошел к  окну.

—       Макар Иванович, как ты объяснишь то, что в прошлом году белые так здорово нас теснили, а сейчас наши их бьют во-всю и гонят на восток? — спросил Аркадий.

—    Говорите, товарищи, тише, чтобы не тревожить Илюшу, — предупредил Пихтин и, обращаясь к Аркадию, стал пояснять:

— Причин наших неудач было много, Аркаша, в частности, нам сильно повредили предатели. Ведь сдача Перми, например, это их каинова работа. Теперь уже точно установлено, что кой-кто из краскомов (краском - красный командир), даже больших, оказались изменниками.

—           Вот, по-моему, и Троцкий такой же. Сам товарищ Ленин когда-то Иудой его называл, — неожиданно выпалил Ваньша Добротин и крепко выругался.

—           Не забывайся, Ваня, ты обещал не ругаться, — напомнил Пихтин.

—           Взрывает, Макар Иванович. Обидно, когда всякая шваль снова норовит сесть на рабочую спину.

—           Ничего, недалеко уедут, где сядут, там и слезут. Ведь у нас есть наша большевистская партия, а во главе партии гениальный Ленин. Уж если партия сумела освободить из кабалы самодержавия трудовой народ, то она не допустит нового закабаления, как бы там ни старались разные колчаки, деникины и сама Антанта! Вот, возьмем для примера хоть захват колчаковцами Перми. Ведь это был ужасающий провал. Казалось, дело непоправимое. Сдачу Перми прямо называли Пермской катастрофой. Но наша партия, Центральный Комитет не ударились в панику. Товарищ  Ленин послал на Восточный фронт своих лучших соратников — Сталина и Дзержинского для выяснения причин Пермской катастрофы. Сталин и Дзержинский изучили положение дела на месте, выявили много безобразий, после чего Дзержинский поехал докладывать товарищу Ленину, а Сталин остался, чтобы наладить дело. И вскоре военспецы поняли, что этот спокойный человек не зря носит серую солдатскую шинель. Он очень быстро выявил и устранил безобразия, встряхнул многих военспецов, негодяев отдал под суд, перестроил всё дело — и недели через две наступление колчаковцев было остановлено. Это было переломным моментом на Восточном фронте, после которого белых погнали назад, на восток.

—           Удивительное дело. Сталин — человек не военный, а решает военные вопросы лучше всяких генералов. Ведь до этого он такую же ответственную работу под Царицыном выполнил, — задумчиво проговорил Петька Пичугин.

Аркадий вздохнул полной грудью, расправил плечи и с тоской сказал:

—           Эх, развалить бы сейчас всю тюрьму до кирпичику, да на колчаковцев!

—           С которого угла начнем, Аркадий? — справился  Ленька.

Аркадий опустил голову и заходил по камере. Незаметно подошло время обеда. Миска отвратительной тюремной баланды и фунт ржаного хлеба, как всегда, были съедены без остатка.

—           Сейчас бы по-домашнему плотно пообедать. Щей бы хороших да жареной картошки намяться досыта! — мечтал Троха, собирая хлебные крошки с грязных залощенных нар.

—           Вот тагильский палач Ругачев напечет тебе масляных шанег, — невесело пошутил Ваньша Добротин.

—           Он, наверное, и тебе выдаст хорошую порцию,— проворчал Троха.

Заводской колокол прозвонил три часа. Загремела железная дверь, открылась «кормушка», и в ее квадрате появилась неприятная широкая физиономия надзирателя.

—           Всем собраться с вещами, да поживее! — возвестил он свирепым голосом, обводя оловянными глазами всю камеру. — К теще в гости, на масляны блины приглашают!

Их вывели из тюрьмы под усиленным конвоем карательного отряда из местных кулаков. Держа на плечах японские винтовки с ножеобразными штыками, солдаты тесным кольцом окружили заключенных.

Яркое солнце быстро сгоняло чистый, выпавший накануне снег. Арестанты жмурились от обилия света, улыбались солнцу, голубому весеннему небу, ослепительно белому снегу, людям, попадавшимся на пути.

—           Макара Пихтина с ребятами куда-то ведут,— несмело говорили встречные, и в их осторожном шепоте слышалось сожаление и сочувствие.

—           Да, ведут, черт вас подери! Выручали бы, дьяволы, — тихо сказал Ленька Аркадию, идя рядом с ним.

—           А ведь нас на вокзал ведут, — произнес Ваньша, замыкавший шествие.

—           Удивительная догадливость! Увидел вокзал и сразу смекнул, — иронизировал Петька.

—           Наверное, отправят куда-нибудь, — продолжал высказывать свои предположения Ваньша.

—           В Лету! — проворчал Аркадий.

—           А это что? Я что-то не слыхивал такого города.

—           Прекратить разговоры! — крикнул унтер.

Их провели через пассажирское здание и остановили на перроне с западной стороны. Здесь толпилось множество людей, среди которых находились родные, друзья и знакомые арестованных, неизвестно откуда узнавшие об их отправке. Через несколько минут прибыл еще взвод карателей. Солдаты двойным кольцом окружили арестованных, фельдфебель дважды пересчитал их.

К фельдфебелю пробилась маленькая сгорбленная старушка и, низко кланяясь, обратилась с просьбой:

—           Разреши, миленькой, сыночку вот это передать. Сынок мой тут, Ванюшка Добротин.

—           Чего тебе, старая? Какой сынок? — строго спросил фельдфебель.

—           Родной сын, Ванюшка Добротин. Хороший такой парнишка и зря его забрали.

—           У нас зря не забирают. Пшла! — крикнул фельдфебель.

—           Почему вы на нее кричите, как на собаку?— заговорила Нина Прибоева, нахмурив красивые тонкие брови. Маленькая девушка смело стояла перед грузной фигурой фельдфебеля и с ненавистью смотрела в его надменное лицо.

—           А тебе что, кисанька?— осклабился фельдфебель.

Он мгновенно приосанился, выпятил широкую грудь, пригладил усы, и его маленькие глаза похотливо замаслились.

—           Во-первых, не кисанька, а гражданка. Во-вторых, ей, мне и другим нужно кой-что передать заключенным по случаю их отправки, и вы должны разрешить нам это, — тоном требования, а не просьбы заявила Нина.

—           Даже для такой, как вы, и то не могу. Нельзя — закон. А кому вы это принесли такие хорошие цветочки? Может быть, подарите мне? А, милашечка?

—           У-у, гад! До чего же хочется засветить ему по морде! — прошептал Ленька стоявшему рядом Аркадию.

—           Так за чем дело? Засвети! — усмехнулся Аркадий.

Нина смерила фельдфебеля презрительным взглядом и повернулась к нему спиной.

В этот момент на перроне появился комендант Ругачев.

—           Подтянись! Полковник идет! — строго скомандовал фельдфебель.

Ругачев приближался, за ним следовала женщина в военной форме с красным крестом на рукаве, а за женщиной, уныло опустив нос, шагал прапорщик Кручина.

-            Взвод, смирр-на! Господин полковник, группа преступников-большевиков в количестве семи человек, по вашему приказанию доставлена полностью! — четко отрапортовал фельдфебель.

—           Вольна! — устало махнул рукой комендант.

—         Батюшка, господин начальник, сделай, такую божескую милость, разреши вот это сыну передать,— обратилась к нему старая Парфеновна, мать Ваньши Добротина.

—        Твой сын не сын, а сукин сын! Он — государственный преступник, и тебе должно быть стыдно, что воспитала такого мерзавца, — презрительно процедил сквозь стиснутые зубы комендант.

—         Что ты, родименькой! Какой же он преступник? Всё  это одна напраслина... ты уж разреши, голубчик, уважь материно сердце, — просила старушка.

—     Господин комендант, ведь вы их отправляете куда-то. Так разрешите им маленькие передачи, — заговорила Нина, встав прямо перед комендантом.

Офицер мрачно взглянул на молодую просительницу с небольшим узелком и букетом цветов в руках, что-то сказал своей спутнице в военном, затем приказал фельдфебелю:

—         Потапов, разрешите передачу!

Обрадованные родственники окружили арестованных и через двойное кольцо конвоя передавали одежду, пищу, обменивались бессвязными словами.

Нина украдкой утирала слезы, говоря брату:

—      Это вам на троих: тебе, Макару Иванычу и Лене. Мать Лени заболела от горя  и сама не могла прийти.

—   Хорошо, спасибо. А наша мама тоже не пришла? — спросил Аркадий, жалея сестру и одновременно любуясь ею.

—     Мама… у ней опять с сердцем плохо. Я убежала тайком, ничего не сказала ей… Она всё время в постели. Не знаю, что будет, когда узнает о вашей отправке.

—    Ты не говори ей...

— Кто-нибудь другой скажет. Куда вас отправляют?

— Нам об этом не говорят...

— Ты напиши мне, Аркадий, как там будет.

— Конечно, если буду... иметь возможность.

— Нина, а мне ответишь, если я напишу? — непривычно смущенно спросил Ленька. 

—           Обязательно. Всем буду отвечать. Только сами пишите, — обещала Нина.

Руки девушки тряслись, а слезы беспрерывно бежали по ее розовым щекам.

—           Перестань разливаться. Знаешь, что я не люблю, когда плачут, — заметил Аркадий.

—           Я стараюсь не плакать, да ничего не получается, — оправдывалась Нина.— Ты возьми эту посылочку, — подавала она узелок дрожащими руками.

—           Не знаю, нужно ли это, — неуверенно возразил Аркадий.

—         Тебе не нужно, Макару Ивановичу, Лене пригодится. Тут так и разделено на три части... три кулечка.

С другой стороны тихо беседовала с Петькой Пичугиным его подруга Настя, красивая, стройная, черноглазая и черноволосая девушка.

—           Правда, Петя, будто вас на рубку дров отправляют? - спрашивала она, крутя нервными пальцами свой узелок.

—           Не знаю... не думаю. Хорошего ждать нечего...

—           Я только сейчас узнала и — сюда. По пути забежала к вашим, а там— ни кого. На улице отца твоего встретила — сказала. Забежала домой, да боялась запоздать и ничего не успела приготовить. Захватила только вот это. Возьми! — Настя достала из сумочки пачку «керенок» и протянула Петьке.

—           Это совсем напрасно. Не нужно, не возьму! — насупился парень.

—           Возьми, иначе я обижусь.

—           Что вы там передаете? — спросил фельдфебель.

—           Шестидюймовую пушку, — сердито бросила девушка и сунула деньги в руки своего друга.

Сквозь столпившуюся на перроне публику поспешно пробивался к своему сыну запыхавшийся старый Пичугин, за ним следовала большая, как волк, черная собака.

—           Здравствуй, сын! — сказал старый Пичугин.

—           Здравствуй, отец! — недружелюбно ответил Петька.

Собака услыхала знакомый голос, громко, с подвизгиванием залаяла и проскочила к Петьке.

—           A-а, Наяда! Наядочка! Обрадовалась, ласковая собачина! Вишь, как соскучилась! Ну, полно! Перестань! Видишь — я тут. Чего тебе еще, псина моя хорошая!

Было странно видеть, что Петька больше обрадовался собаке, чем родному отцу. Он погладил волнистую, лоснящуюся шерсть собаки, потрепал ее по страшной волчьей морде, наговорил ей много ласковых слов, но для отца у него не нашлось теплого слова.

Старый Пичугин был активным участником тагильской забастовки 1889 года, а с девятисотых годов полностью вошел в революционное движение. После разгрома революции 1905 года Пичугин был сослан на каторгу, и только 1917 год освободил его. Примыкавший раньше к меньшевикам, Октябрьскую революцию он встретил враждебно, сделался сторонним наблюдателем, подвергавшим суровой критике все мероприятия советской власти, и, наконец, полностью отошел от политической жизни.

Выросший без отца, Петька унаследовал от родителя ум, большую энергию и упорство в достижении целей.

Отец и сын часто спорили, горячо доказывая свою правоту, и каждый раз оставались при своих взглядах. Совсем накануне ареста Петька приходил домой ужинать, и здесь между ним и отцом произошла ссора, которая закончилась скандалом.

А сейчас отец почувствовал, что они могут уже никогда не увидеться, и пришел...

—           Довольно разводить сантименты! Потапов, стройте конвой и ведите преступников за мною, — приказал Ругачев фельдфебелю.

—           Прощай, сын! — дрогнувшим голосом сказал старый Пичугин, протягивая руку.— Ну, мужайся, не дрейфь! Пичугины не должны дрейфить.

—           Прощай, отец! — спокойно ответил Петька.

Заключенных повели вдоль перрона, в направлении разъезда Сан-Донато.

Толпа людей хлынула следом, но прапорщик Кручина, повернув горбатый нос, злобно крикнул:

—           Никому не ходить!

—           Отец, зови Наяду, вишь пристала... — крикнул Петька, не оглядываясь.

—           Пусть проводит хоть собака, если запрещено родителям, — проворчал старый Пичугин, глядя вслед уходившему сыну.

Тем временем конвой подошел к Салдинскому переезду, повернул вправо, к винному складу и ускорил шаг. Комендант Ругачев и женщина в военном шли впереди конвоя, прапорщик Кручина медленно шагал позади, а мордастый фельдфебель остался на переезде.

—           Куда прете? — крикнул он подошедшей к нему толпе.

—           Идем провожать! — резко ответил кто-то.

—           Дальше ни шагу! — рявкнул фельдфебель.

Минуя здание винного склада, комендант свернул в сторону, на забеленное чистым снегом свободное поле.

Илюша совсем ослабел, и Аркадий с Ленькой уже не вели, а волокли его под руки.

—           Ребята, дела наши швах! Смотрите в оба! — прошептал Пихтин товарищам.

—           Главное — не хлопать ушами! — резко бросил Аркадий.

Отойдя сажен двадцать от дороги, комендант остановил конвой.

—           Построить преступников в одну шеренгу! — приказал он прапорщику Кручине, нервно теребя снятую перчатку.

—           Всем преступникам немедленно раздеться! — приказал Кручина, когда арестованных поставили рядом, а солдаты окружили их плотным кольцом и взяли винтовки наперевес.

Его намерение стало теперь уже совершенно ясным. Обреченные на смерть люди глядели друг на друга и как будто безмолвно обсуждали, что же теперь делать. Пихтин напряженно осматривался по сторонам и все время поглядывал на синевший вдали лес. Один только Илюша стоял совершенно безучастный ко всему происходящему.

—           Всем раздеться! Живо! — повторил приказание прапорщик Кручина.

Солдаты по-прежнему стояли вокруг, не опуская винтовок. Арестованные начали раздеваться. На снег падали шапки, пиджаки, гимнастерки, и, наконец, все семеро остались в одном белье.

Наяда села на брошенную Петькой одежду и с удивлением смотрела большими человеческими глазами в лицо хозяина, как бы спрашивая, что это всё означает. Не получив ответа, она похлопала пушистым хвостом и тоскливо засвистела носом.

—           Повернуться к лесу лицом! — скомандовал комендант. — Отвести отряд на двадцать шагов назад! — приказал он Кручине.

Все семь человек повернулись, подставив спины под ружья карателей. Напряжение достигло предела. Всех охватило странное оцепенение.

—           По большевистской банде, подлецам и преступникам...— выкрикнул прапорщик Кручина.

Солдаты подняли винтовки, начали целиться. Стволы винтовок слегка покачивались.

—           Ребята, в лес! — мгновенно скомандовал Пихтин.

Аркадий, Ленька и Пихтин первыми вырвались из шеренги и побежали. За ними устремились Петька, Ваньша и заковылял, на своей дубовой деревяге Троха.

—           Пли! Пли! — высоким фальцетом закричал комендант.

Раздался нестройный залп. Илюша и Ваныша упали одновременно, остальные продолжали бежать.

—           По убегающим — пли! — испуганно кричал комендант, как будто он сам стоял под наведенным на него дулом винтовки.

Треснул второй разрозненный залп.

Троха точно запнулся на бегу, упал и перестал шевелиться.

Петька пробежал несколько шагов, захромал, попрыгал на одной ноге и сел в снег, как бы убедивший в бессмысленности побега.

Илюша, Ваньша и Троха лежали без движения. А три белых силуэта всё удалялись, постепенно сливаясь с благодатным защитным фоном ослепительного белого снега.

—           По убегающим! Стреляйте по убегающим, макаки!— ругался комендант, бегая подле растерявшихся солдат. Солдаты в одиночку поспешно стреляли по беглецам, но безуспешно.

- Они уйдут, Вольдемар! Черт знает, что вы делаете! — крикнула женщина в военном. — Таких бандитов упустили!

Она выхватила у солдата винтовку, прицелилась и спустила курок. Но выстрела не последовало.

—           Обойму! Давай, обойму, болван! — кричала она солдату. Зарядив винтовку целой обоймой, ругаясь и брызжа слюной, она прицелилась и методично-умело выпустила все пять пуль. Именно, в этот момент три белых движущихся пятна исчезли из поля зрения.

—           Ушли! Упустили! У тебя не солдаты, а вороньи пугала! — в исступлении кричала женщина с красным крестом на рукаве и бросила винтовку на землю.

—           Успокойся, мой друг, они не уйдут. Они будут пойманы по следу,— успокаивал комендант.— Кручина, живо на станцию! Вызови конный отряд и организуй розыски,— приказал он прапорщику.

Люди, задержанные фельдфебелем на переезде, видели издали всю кровавую драму. Теперь уже ничто не могло задержать их. Не обращая внимания на запрещение фельдфебеля, размахивающего наганом, толпа лавиной  ринулась к месту убийства.

На месте расправы в живых остался один лишь Петька Пичугин. Он все еще ползал по снегу, стараясь подняться. Собака бегала вокруг своего хозяина, нюхала кровь на снегу и то возбужденно лаяла, то принималась протяжно выть

—           Что вы смотрите, тупоголовая сволочь! — свирепо крикнул комендант столпившимся солдатам. — Стреляйте последнего мерзавца!

Трое солдат под командой фельдфебеля рысью побежали к раненому Петьке. Собака встретила палачей громким лаем, обнажая страшные белые клыки. Она бросалась, то на одного, то на другого солдата, а те отбивались от нее штыками. Один из солдат приблизился к Петьке и почти в упор прицелился в него. Наяда с разбега прыгнула на спину палача. От сильного толчка малорослый солдат сунулся вперед и выронил винтовку, а собака, рыча и задыхаясь от ярости, уже грызла его шею, руки, лицо.

Петька приподнялся, дотянулся до винтовки, быстро повернул ее прикладом к себе, прицелился и выстрелил. Мордастый фельдфебель взмахнул руками, грузно опрокинулся на спину и больше не шевельнулся.

—           Стреляйте, стреляйте скорее в негодяя! — истошно кричал комендант.

Трое солдат прицелились в Петьку, дали залп.

Брызги крови разлетелись по чистому белому снегу. Глаза Петьки тихо закрылись, крепко сжались пальцы рук, и молодой коммунист умер.

—           Видели? — надменно спросил комендант, обращаясь к сбежавшимся на побоище людям, и, не получив никакого ответа, назидательно пояснил:

— Вот то же будет с каждым, кто пойдет против народной власти и верховного правителя Колчака! Слышали?

Толпа угрожающе молчала. На земле в неестественных позах валялись трупы расстрелянных. Это зрелище угнетающе действовало на людей, вызывая головокружение.

Мертвую тишину нарушил пронзительный девичий  голос.

—           Что они сделали с тобой, милый мой Петенька?- кричала и билась в страшных рыданьях Настя над трупом своего друга. Прибежал и старый Пичугин. Он снял шапку и молча склонил голову над трупом сына.

—           Андрей Иванович, посмотрите, что сделали с ним эти изверги! Боже мой! — кричала девушка, стараясь поднять кудрявую окровавленную голову Петьки.— Смотрите: шею, голову, всё... что же это...

Слабый ветерок играл седыми волосами старика, по его морщинистому лицу бежали быстрые струйки слез. Он смахнул их тонкой дрожащей рукой и тихо сказал:

—           Да... вот... голову... Умная, опасная для них была эта голова, они боялись ее и вот...

Старик опустился на колени, и отцовские слезы тихо капали на изуродованное лицо Петьки.

Нина Прибоева прибежала к побоищу одной из первых. Она быстро осмотрела расстрелянных и, не найдя брата, принялась неистово кричать.

—           Где он? Где? Куда они дели Аркадия? — обращалась она ко всем окружающим, но никто не отвечал ей.

Какая-то незнакомая женщина схватила Нину за рукав и, оглядываясь по сторонам, быстро прошептала:

—           Не реви, девушка! У них трое убежало, наверно, и ваш с ними. Ты тоже убегай скорее отсюда, пока тот, носатый, не забрал тебя за твой острый язык.

—           Ваня, Ванюшка, голубок ты мой... сыночек мой милый! Что же такое случилось? Как же так, Ванюша? - тихо плакала над трупом сына старая Парфеновна.

—           Заберите снятую одежду, стройте команду и ведите в казарму. Тело фельдфебеля Потапова отправьте в комендатуру, — давал приказания комендант. — Родственники казненных могут забрать трупы и похоронить, как преступников, без всяких почестей, — громко объявил он  стоящим в стороне свидетелям кровавой расправы. Затем он галантно взял под руку женщину-врача с красным крестом на рукаве и направился к вокзалу.

Карательный отряд вышел на дорогу и грянул песню.


  • 0

#33 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 16 Январь 2019 - 21:27

Глава тридцать третья

Машинист Хмель на старом изношенном паровозе с трудом тащил дюжину вагонов из Алапаевска в Тагил.

Вконец разбитая машина гремела как молотилка, кругом текло, дуло, парило, и вся эта ветхая колесница больше напоминала движущуюся баню, чем локомотив.

И без того сырые дрова заливало в топке, стрелка манометра не сдвигалась далее семи атмосфер. Приходилось останавливаться на перегонах, чтобы нагнать пар, но лишь только открывался регулятор, стрелка испуганно вздрагивала и ползла к нулю. Бригада страшно измучилась за эту поездку. Машинист неоднократно принимался топить сам, но не помогало и его искусство. Он отходил на свое место к регулятору и злобно ругался.

—           Наконец-то Ватиха! Ну, теперь мы как-нибудь доползем,— с облегчением сказал Хмель. Он закрыл регулятор, расправил спину, точно на себе вез поезд, и в изнеможении опустился на вращающееся сидение. Перевалив на длинный уклон, паровоз бойко стал расходиться, набирая скорость.

—           Вот с горки мы можем мчаться со скоростью курьерского, — ворчал машинист, набивая табаком трубку.—  Вы посмотрите, эта колымага бежит точно настоящий паровоз! Нет, больше я не ездок на таких гробовинах и для этих «освободителей». Только сойдет снежок, раб божий Ефим котомку на плечо и — в скиты, спасаться, — размышлял он вслух.

—           Мы всей бригадой подадимся в кусты,— подтвердил помощник машиниста.

—           Полагаю, что много будет таких бригад. Миша, вверни тормозок, разбежался наш тарантас, как бы под откос не заехать. Шпалы — труха, костыли-то руками добываются.

Кочегар закрутил винт ручного тормоза, и поезд пошел по уклону с равномерной тридцативерстной скоростью. Монотонно сопел действующий инжектор, шипел сифон, раздувая огонь в топке и выбрасывая из трубы каскады искр.

—           Ефим Петрович хотел засветло в Тагил приехать. Уже темнеет, а мы не дошлепали еще и до Сан-Донато,- прокричал помощник машиниста, кончив зарядку топки и хлопнув дверкой.

Хмель сидел на своем месте с опущенными руками и в раздумье смотрел на убегающие вдаль блестящие полоски рельсов. Солнце уже скрылось, впереди, за лесом, догорала заря. Отблески зари играли на рельсах, и казалось, что рельсы горели кроваво-красным огнем.

Выехав из-за поворота на прямой участок пути, машинист нахмурился и дал протяжный гудок.

—           Какие-то люди на путе! — крикнул кочегар Денежка, перебежав на сторону машиниста.

Действительно, впереди виднелись три человеческие фигуры в белом, махавшие руками.

—           Сашка, тормоз до отказа! — крикнул машинист, дав контрпар, и нажал ручку свистка.

Паровоз заскрипел тормозами, натужно запыхтел, закачался и скоро остановился, не дойдя десяти сажен до людей, стоящих на пути.

Странные люди в одном белье бросились бежать к паровозу.

—           Товарищи, это Хмель! — крикнул Аркадий и первым заскочил в паровозную будку.

—           Ребята! Вы откуда, что с вами?! — в изумлении крикнул Хмель, хватая за руки то одного, то другого беглеца, точно желая удостовериться, что перед ним не призраки, а живые люди.

И было чему изумляться! Пихтин, Аркадий и Ленька имели ужасающий вид. Вместо одежды на них висели грязные клочья и ленты изорванного белья; босые ноги были исцарапаны и избиты, а на худых землистых лицах еще сохранился ужас смерти. Все трое дрожали от холода, приплясывали одеревеневшими ногами, ахали и прижимались к горячим стенкам котла.

—           Что с вами, товарищи?! — переспросил Хмель, хотя всё было совершенно ясно.

—           Спасай, Петрович! Из-под расстрела ушли. Сейчас белые пошлют погоню и найдут нас по следу, — прерывающимся голосом проговорил Пихтин.

—           Сашка, доставай скорее валенки с котла! — приказал Хмель, и три пары теплых валенок упали на пол.

—           Вот они, надевайте! — пропищал Денежка.

—           Милые теплые валенки! Думал, никогда вас больше не носить! — восхищался Ленька Канавин, влезая в большие сашкииы валенки с загнутыми носами.

—           А что же теперь, Петрович? Они найдут нас по следу и перестреляют как зайцев, — говорил Пихтин.

—           Ваш след мы увезем с собою, и никто никогда его не отыщет, — говорил Хмель, надевая на Пихтина свой полушубок.

—           Ефим Петрович, ты и на уклоне пар нагоняешь? — полунасмешливо спросил подошедший к паровозу главный кондуктор.

—           Нагоняю. Лезь живо сюда! — приказал Хмель.

—           Откуда они? Кто такие? — удивился кондуктор, глядя на полуобнаженных людей.

—           Не узнаешь? Это наши. Из-под расстрела. Сбрось свой тулуп, сходи к бригаде и принесли еще пару тулупов, да поживее. Видишь, люди замерзают...

Кондуктор проворно снял свой лохматый большой тулуп и накинул на плечи Аркадия.

Через несколько минут были принесены еще два тулупа, и беглецы оделись.

—           А куда мы их? — спросил тревожно кондуктор.

—           Иди на тормоз и делай свое дело, будто ты ничего не видел и не знаешь. Помни: если мы этих ребят не спасем, то красные с нас головы снимут и правильно сделают. Твердо запомни это и передай своей бригаде. Понял? — строго проговорил Хмель.

—           Понял. А поедешь скоро? — спросил кондуктор уже с подножки паровоза.

—           Трогаю. Сашка, отпускай тормоз!— приказал Хмель и дал длинный свисток. Поезд тронулся.

—           Ты что с нами будешь делать, Ефим Петрович? — бросил Пихтин.

—           Привезу в Тагил, сдам вас коменданту Ругачеву и получу большую награду, — ответил Хмель с серьезной миной.

—           Не до шуток, Ефим Петрович, — заметил Пихтин, глядя в нахмуренные глаза Хмеля.

-            Это верно. Искать они вас будут всерьез, и, по-моему, скрываться нужно там, где меньше всего вас можно ожидать, — в самом Тагиле. Есть единственный верный способ — лезьте в водяной бак тендера; приедем в Тагил, в депо, потом я вас скрою так, что ни одна колчаковская собака не сыщет.

—           Правильно! Голова у тебя, Ефим Петрович, как у министра путей сообщения! — одобрил Аркадий.

—           Да, но сейчас вода в тендере дьявольски холодная,— сказал Ленька, заранее вздрагивая,

—           Не холоднее могилы, Леонид, — заверил Хмель. - Очень кстати у меня внутрисогревающее прислучилось. В Алапаевске у чехов купил.

Он открыл свою провизионную коробку, достал из нее небольшой алюминиевый бидончик и кружку.

—           Сашка, посмотри, сколько в тендере воды! — приказал он кочегару, наливая в кружку «внутрисогревающее» и подавая по очереди беглецам. Все трое выпили, Ленька одобрил качество и попросил добавки.

—           Воды полбака! — пропищал Денежка, возвращаясь в будку. — А мне нельзя, Петрович, малость горлышко промочить? — спросил он машиниста.

—           Нельзя. Ставим на прогрев оба инжектора. Готовьтесь, товарищи, к холодной ванне. Подъезжаем к Сан-Донато. Миша, встань на мое место и осторожно въезжай на станцию, — распоряжался Хмель.

Пихтин, Ленька и Аркадий в сопровождении машиниста поднялись на тендер, скинули теплые тулупы и один за другим залезли в холодную воду тендера.

На разъезде Сан-Донато никакого обыска не было. Но машинист прибывшего из Тагила поезда сообщил Хмелю, что там большая суматоха, Расстреливали семерых большевиков и трое из них убежали. Сейчас их ищут во всех щелях.

Хмель выразил удивление и пошел на свой паровоз. Вскоре поезд отправился из Сан-Донато, а через десять минут в темноте мелькнул зеленый глазок входного семафора станции Тагил.

Хмель умышленно протянул поезд подальше и остановился в конце восточного парка против депо. Взяв молоток, он сошел с паровоза и озабоченно ходил кругом него, постукивая.

«Где там запропастились кондуктора?» — думал он, желая скорее увести паровоз на деповские пути.

К голове поезда скорым шагом подходил взвод солдат и по команде маленького юркого офицерика окружил паровоз.

—           Где они у вас? — строго спросил офицер машиниста. Машинист стоял перед «начальством», изобразив глуповатую испуганно-растерянную мину.

—           Где они, я спрашиваю! — повторил офицер свой вопрос.

—           Они там, ваше благородие, на паровозе,— ответил угодливо машинист, показав молотком на будку паровоза.

Офицер по-кошачьи прыгнул к подножке и быстро поднялся в паровозную будку.

—           Руки вверх! — скомандовал он не на шутку перепуганным помощнику машиниста и кочегару.

Усталые люди подняли вверх грязные трудовые кулаки. Но офицер тут же спохватился, поняв свою опрометчивость.

—           Ты кого мне указал? — накинулся он на машиниста.

—           Их, мою бригаду, — простовато ответил тот.

—           Идиот! А вы тоже дураки! Опустите руки. Я тебя спрашиваю о большевиках. А ты что?

—           Это беспартийные. Значит, не понял я.

—           Ты не притворяйся! На твоем паровозе спрятались большевики! Где они? Показывай!

—           Большевики? Бог с вами, откуда они, черти появились?— спросил испуганно Хмель.

—           Трое красных бандитов убежали в лес, на Алапаевскую ветку и сели на твой паровоз. Больше им некуда деваться. Если укажешь, где они спрятались, получишь награду. Если скрываешь и я найду их на твоем паровозе, будешь качаться вот на этом телеграфном столбе. Где они? — крутился и кричал офицер.

—           Ох, ваше высокоблагородие, как жаль, что они мне не попали! Как бы славно награду схватить, — искренне пожалел Хмель. — Правда ведь, ребята? — обратился он к своей бригаде.

—           Да, видно, не наше счастье, — пожалел помощник машиниста.

—          Нам всегда так: ни пузырей, ни пены, — пропищал Денежка, шмыгнув носом-пуговкой.

-           Вы мне не втирайте очки! Где большевики? — строго кричал офицер, размахивая огромным кольтом.

-           А нет ли их в вагонах, ваше благородие? — предположил машинист.

-               В вагонах уже ищут. Ты мне показывай паровоз.

-               Пожалуйста, удостоверьтесь, — машинист открыл инструментальные ящики, в которых в лучшем случае мог поместиться петух, а не человек, и старательно показывал офицеру. Он приказал кочегару открыть клапаны зольника и вместе с офицером полез под паровоз. Офицер взглянул на слой золы с не потухшими еще угольками и, неудовлетворенный, вылез из-под паровоза, поддерживая колодку кольта.

—           Показывай еще! — приказывал офицер.

—           Всё покажу, ваше высокоблагородие! Чтобы вы не сомневались.

Хмель залез на площадку паровоза и перед носом рьяного служаки открыл молотком тугие зажимы и дверку дымовой камеры. Офицер поспешил сунуть туда свой острый, птичий носик, а паровоз, как большое чудовище, дохнул на него сажей и дымом.

—           Ты почему мне такие места показываешь, где либо огонь, либо дым?! Разве здесь может живой человек находиться? — рассердился опять офицер, чихнув подряд три раза.

—           Так то человек, а большевики, эти разбойники - они и в воде, и в огне могут быть.

—           Показывай дальше! — строго приказал офицер, вытирая лицо платком.

—           Как будто я всё показал вам...

—           А там что у вас? — спросил офицер, кивнув на тендер.

—           Дрова да вода.

—           Покажите!

—           Поглядите!

Хмель ловко влез на тендер, офицер карабкался за ним.

Они при свете факела осмотрели остатки дров на тендере, какие-то цепи, пики, кочерги, но большевиков не обнаружили.

—           А где тут вода? — осведомился офицер.

—           Вода там, внизу, в баке. Хотите — посмотрите!

Хмель открыл крышку люка. Густой пар столбом повалил из тендера. Офицер сунул в люк горящий факел, который сразу погас. Офицер выругался, достал зажигалку, зажег, поднес к люку и уронил в воду.

—           Ну вас к черту с вашей водой! Где они еще могут быть?

—           А, может быть, они на следующий поезд заскочили?

—           Ну, поезжайте к черту! — отрывисто крикнул офицер и, раздраженный, спустился с тендера.

—           Нет, нам в депо надо: на промывку поедем, — пояснил машинист, не спеша свистнул и повел свою пыхтящую колесницу в депо.

Через несколько дней глухой ночью Хмель ожидал своих друзей на кладбище. Сидя на свеженасыпанном могильном холмике, под старой елью, он задумчиво курил свою трубку и беседовал с покойным фельдфебелем, как с живым:

—           Скверные дела творятся на земле, полководец. Взгляни, кто твои соседи! Молодые цветущие люди! Им бы жить да жить... В общем, бывали хуже времена, но не было подлей.

Набежавший ветерок донес с тропинки мелодичные звуки гармоники. Хмель присмотрелся и в темноте различил два силуэта, в которых узнал Аркадия и Леньку.

—           Где вы задержались? Давно жду, — проговорил Хмель, пожимая руки товарищей.

—           Ждали настоящей темноты, чтобы не повстречаться с колчаковцами, — ответил Аркадий. — Хотя теперь уж не так страшно. Они сейчас не тем заняты. Больше о шкуре своей думают, лютовать лютуют, а ночи-то боятся.

Ленька снял с плеча ремень и опустил всхлипнувшую гармонику на землю.

—           Вот где их последнее успокоение,— указал Хмель на ряд свежих могил, трудно различимых в темноте.

—           А кто — где? — спросил Аркадий. Он снял кепку и стоял неподвижно, опустив голову.

—           Все рядом. Хотя мне нелегко было добиться того, чтобы похоронить всех вместе. У каждого имеются родственники, а у тех есть могилы умерших раньше. Каждый хотел похоронить вместе со своими. Доказал тем, что все равно тела героев будут перенесены в братскую могилу, когда придут наши... Вот здесь, под старой елью, как вы знаете, покоится старый гвардеец. Могилу ему рыли Троха с Касьяном. Тогда Троха был еще молодым и не инвалидом. А теперь вот и он лежит здесь, рядом с дедом. Я их положил по старшинству, так сказать. Рядом с Трохой — главный герой и удалец Петя Пичугин. Это — маленькая могилка Илюши, а с самого края Ванюша Добротин. Очень жаль, хорошие были ребята,— тихо говорил Хмель.

—           Вечная память вам, дорогие товарищи,— так же тихо сказал Аркадий. Его низкий голос дрожал, к горлу подступали слезы.

Все долго стояли молча с открытыми и склоненными головами.

—           Вот в этом ряду было и для нас место, — промолвил Аркадий. — Всё это страшно тяжело... Ведь совсем недавно они были живы, говорили, действовали, мечтали, а через несколько дней... У меня какое-то противоречивое чувство. С одной стороны, конечно, радостно, что нам удалось уйти от бессмысленной и преждевременной смерти, а с другой— стыдно этого бегства. Ведь мы улепетывали от палачей, как зайцы. Вот Петька умер настоящим героем! Хвала и честь молодому коммунисту Петру Андреевичу Пичугину! — сказал проникновенно Аркадий. Он с минуту помолчал, тяжело вздохнул, тряхнул головой и добавил:

—           Я все-таки очень жалею, что Макар Иванович не разрешил нам сделать на вокзале бучу перед отправкой на расстрел.

—           Не разрешил и правильно сделал. Он рассказывал, как ты кипел. Действительно, из вас бы никто не спасся, а другие могли пострадать. Ведь на каждого из вас приходилось по пять-шесть карателей, — заметил Хмель.

—           Ну и что из того? Человек, вооруженный идеей, в десять раз сильнее безыдейного, — возразил Аркадий.

—           Винтовки находились в руках карателей. А заряженные винтовки тоже имеют кой-какое значение,—усмехнулся Хмель.

—           Ерунда... А впрочем, нечего после драки кулаками махать, — сказал сердито Аркадий и, повернувшись к Хмелю, спросил:

—           Каков сегодня Макар Иванович?

Хмель неестественно кашлянул, посопел трубкой и неопределенно ответил:

—           Табак дело у Макара Ивановича. Никаноровна на всякий случай саван готовит.

—           Но доктор-то что говорит? — сердито и с беспокойством перебил Аркадий.

—           Удивляется силам организма. Только чудо может спасти человека. Так и сказал.

—           Он что — лечить приходил или удивляться? Позови другого врача.

-               То же сказал и другой сегодня. Да картина ясна и без докторов. Истощение организма, перенесенный тиф, тяжелая форма воспаления легких, возраст...

—           Всё бы это ничего. Его тендер проклятый доканал,— вставил Ленька.

—           Это верно. Он сильно простудился. Температура сорок, вторые сутки без сознания. Истрепали по тюрьмам да по ссылкам такого человека, негодяи! — проговорил с возмущением Хмель, присовокупив крепкое слово по адресу бывших царей, адмиралов и их приспешников.

—           Будет втройне обидно, если Макара Ивановича не станет накануне прихода красных. Вот человек, который всё отдал за народ. Ведь как он верил, в светлое будущее, как часто говорил о втором рождении человечества! Неужели он так и не увидит этого второго рождения?! — с тоской проговорил Аркадий.

Они опять долго молчали, прислушиваясь к ночным шорохам кладбища. По временам налетал теплый ласковый ветерок, шевелил разлапистые ветви елей, шелестела сухая прошлогодняя трава, и снова становилось тихо. Издалека доносился слабый шум города. На станции чувствовалось оживление: прибывали и отправлялись воинские эшелоны.

—           А в чем причина вашего провала, вы знаете? — спросил Хмель.

—           Темное дело, как вот эта ночь,— ответил Ленька.

—           Темное дело, верно, но причины известны, и теперь уж они не секрет. Наша семерка ни за что не провалилась бы. Нас выдали предатели, — пояснил Аркадий.

—           Откуда ты знаешь? Почему не знаю я? — удивился Ленька.

—           Некоторые вещи до поры не разглашаются... В организации было предательство...

—           Предательство?! Кто нас предал, Аркадий? — спросил Ленька.

—           Вспоминая нашу подпольную работу и всё, что было этой зимой, я глубоко благодарю Макара Ивановна. На каждом нашем шагу он требовал осторожности. Если бы все подпольщики были так осторожны, как он, ничего бы этого не случилось, — заговорил Аркадий, вглянув на свежие могилы товарищей. — Предательство совершилось в Екатеринбурге. В Екатеринбургскую группу проник один провокатор, который вошел в доверие к неосторожным людям, многое выведал, а потом и совершил свое дело. По доносу этого негодяя в Екатеринбурге выловили и замучили Антона Валека, Марию Овейде, Лизу Коковину, Голуба, Брода, Брагинского, Дукельского, Шепелева и многих других подпольщиков. По его же доносу были аресты в Челябинске, Омске, Тюмени, Перми и у нас в Тагиле. И хотя эту сволочь уничтожили потом, но жертвы его подлой работы очень велики, — закончил Аркадий. Его голос звучал глухо, с глубокой внутренней болью.

—           А как с тобой получилось? — спросил Хмель.

—           Что? — не понял Аркадий,

—           Мобилизация, арест — как всё было?

—           Мобилизовали, как многих других, уклонившихся от призыва.

—           Но тебя арестовали в Екатеринбурге, за какой-то скандал будто бы?

—           Там я маленький шумок устроил на именинах у пана Броневского, и меня посадили за это на гауптвахту. Но арестовали-то, оказывается, за подполье. Подсадили шпика в камеру, где наши сидели, тот узнал от больного Илюши мою фамилию и сообщил коменданту.

—           Да, друзья, в крепком вы были переплете! И вы — молодцы, и, должно быть, счастлива ваша звезда, если так удачно избежали смерти, — задумчиво заключил Хмель.

—           Не звезда, не молодечество, а опыт, советы и руководство Макара Ивановича — вот что спасло нас, — поправил Аркадий.

—           Что же вы будете делать теперь? — спросил Хмель.

—           О! Теперь мы взмахнем крыльями, — с воодушевлением сказал Аркадий. Он встал на могильный холмик и крепко сжал кулаки, точно готовясь к драке. — Теперь мы будем рассчитываться вот за них и многих других товарищей.

—           А конкретно, каков ваш план? — спросил опять Хмель.

—           Подождем малость Макара Ивановича, и, если не наступит улучшение, будем действовать по своему почину, — ответил Аркадий,

—           А не зашурупят нас колчаковцы, пока мы ожидаем? — усомнился Ленька.

—           Не зашурупят, теперь уже мы умнее.

—           Да, будьте осторожнее, ребята. Дела колчаковцев весьма плохи, и сейчас они особенно лютуют. Ищейки на каждому шагу. Не влопайтесь опять, — советовал Хмель.

—           Ты о себе заботься. Если колчаковцы узнают о твоих делах, как ты в тендере большевиков скрываешь, то тебе тоже петля обеспечена, — напомнил Аркадий.

—           Ну, я хотя и не подпольщик и не герой, — а тоже скользкий, — усмехнулся Хмель. Он раскурил трубку, осветив свое усатое, улыбающееся лицо.

Лишь перед рассветом друзья покинули кладбище.

—           Смотрите в оба, ребята, не попадитесь снова в лапы колчаковцам. Они всюду рыщут, как псы. Теперь, перед отступлением, они втрое злее, — предостерегал Хмель.

—           А мы — впятеро, — угрюмо усмехнулся Ленька.

—           Но вас пока небольшая кучка и вы с голыми руками.

—           Положим, это не совсем так, — многозначительно поправил Ленька.

—           О нас не беспокойся, Ефим Петрович. Теперь мы стреляные воробьи, не попадемся. Ты лучше постарайся сделать еще что-нибудь для Макара Ивановича. Сам знаешь, какой это человек... А завтра уведи нас туда. Мы должны обязательно увидеть его, — сказал Аркадий, пожимая на прощанье руку Хмеля.

 

На следующую ночь Хмель привел друзей навестить больного.

Пихтина скрывали в самом центре города, в доме старого врача-пенсионера. Владелец дома всю жизнь был вне политики и поэтому не привлекал внимания колчаковцев. Но колчаковские порядки резко изменили взгляды старого человека, и по просьбе Хмеля он охотно скрывал и лечил в своем доме самого популярного тагильского большевика.

Старый врач радушно встретил гостей и провел их в переднюю.

— Удачно пожаловали, судари мои. Больному стало полегче. Температура спала, он пришел в сознание. Только что спрашивал о вас. Подождите, я взгляну — не задремал ли больной, — проговорил он короткими отрывистыми фразами и мгновенно исчез.

Через минуту старик вернулся.

-  Идите за мной, судари мои. Но тихо, без шума. Чтобы не обеспокоить больного. Тс... осторожно! — сказал он, приложив пальцы к седым усам.

Пихтин находился в маленькой комнатке с двумя окнами в огород, скрытыми большими кустами акаций.

Больной неподвижно лежал на кровати, вытянувшись под легким фланелевым одеялом. Его гладко остриженная голова, покоящаяся на высокой белой подушке, бритое лицо и тонкие руки, скрещенные на груди поверх одеяла,— все было страшно худое, желтое и костлявое. Только в больших и некогда красивых глазах этого человека еще светился слабый огонек жизни.

—           Здравствуй, Макар Иванович, — сказал негромко Аркадий, войдя в комнату.

—           Здравствуй, Аркадий… здравствуйте, Леня, Ефим Петрович, — тихо, почти шепотом проговорил больной и с трудом протянул свою сухую, горячую руку для приветствия.

—           Садитесь, судари мои, располагайтесь,— любезно предложил хозяин дома, подвигая к кровати стулья.

—           Как здоровье, Макар Иванович?— осторожно спросил Аркадий.

Пихтин слабо пошевелил рукою, как бы желая отмахнуться от этого вопроса, на момент закрыл глаза и снова открыл их.

—           Видите сами... подхожу к финишу, приходится умирать, товарищи, — прошептал он, тяжело дыша.

—           Ну что ты, Макар Иванович! Зачем такие слова...— встревоженно и протестующе сказал Аркадий. Но глядя на похудевшее, безжизненное лицо Пихтина, он подумал, что больной, действительно, доживает последние дни.

—           Да, это совсем неподходящие разговоры, Макар Иванович, — угрюмо насупясь, сказал Хмель.

—           Обязательно и непременно выздоровеешь! — бодро добавил Ленька, неловко кашлянув.— Мы еще поживем...

На худом, изможденном лице больного появилось подобие улыбки.

—           Вы поживете... Как вам не жить... молодые, здоровые...

—           Да и мы, старики, еще не сдадимся. Гоните мысли о смерти,  вы поправитесь, сударь мой, — ворчливо и добродушно-ласково сказал врач.

Тяжело дыша, Пихтин сделал нетерпеливое движение рукою:

—           Милый доктор... я знаю... врачебная этика, святая ложь и прочее... Но для чего все это? Мы же взрослые люди... Вот опять меня начинает раскаливать...

—           Не спорьте со мною, больной, — возразил врач, положив ладонь на голову больного. — Да, действительно, опять жарок... Ну-те, примем порошочек, — озабоченно сказал он, отходя к столу, уставленному склянками с лекарством.

—           Нужно ли это, доктор?..

—           Нужно, больной: это жаропонижающее.

Пихтин принял порошок, выпил несколько глотков воды и, обессиленный, опустил голову на подушку.

—           А теперь измеряем температурку, — сказал врач, встряхивая градусник.

—           Мучаете вы меня, доктор... Фуф, опять жара, как в Сахаре, — проговорил больной, откинув одеяло с груди.

Наступила тишина. В комнате слышалось лишь тяжелое дыхание больного да тиканье старого будильника, стоявшего в углу, на тумбочке.

—           Почему вы замолчали, товарищи. Ты, Аркаша, что приуныл? — тихо спросил Пихтин и по-отечески ласково посмотрел на молодого человека, сидевшего с поникшей головой.

—           Тяжело мне, Макар Иванович, — с глубокой болью признался Аркадий.

—           Что делать, Аркаша, такова жизнь... Вот жил человек, работал, боролся... честно шел по прямому большевистскому пути... И было хорошо... Но вот беда: израсходовались все силы, хотя сделано очень немногое... Да, мало я сделал... не все, что хотел... Жаль... И еще жалею... не увижу, как засияет над миром наша светлая правда... А смерть все же досадная штука, товарищи... Хоть раз бы еще увидеть солнце, зелень, послушать бы журчание речушки... А какие пахучие листочки бывают на тополях весной... Вот и весна... скоро придут наши товарищи, а я...

—           Больной, вам вредно много говорить, — мягко предупредил врач.

Пихтин горько улыбнулся.

—           Милый доктор... Мне всю жизнь было вредно говорить, мне всегда запрещали, а я никогда не молчал... я говорил даже там, закованный в кандалы....

Хмель переглянулся с Аркадием и украдкой смахнул я слезу.

—           Поймите, сударь мой: вы больны! Вам нужно отдохнуть. Помолчите, пожалуйста! — просил врач.

—           Хорошо, доктор... скоро наступит мой отдых, и я замолчу...— тихо сказал больной. Он окинул взглядом стены комнаты, посмотрел на врача, на сидящих возле койки товарищей и тяжело вздохнул.

—           Много я причинил вам хлопот и беспокойства… Извините меня, товарищи, — добавил он.

—           Вот эти разговоры я запрещаю категорически,— строго заявил врач.

—           И в самом деле, Макар Иванович...— добавил Хмель.

—           Легче и умирать, зная, что у нас уже много таких людей... таких чудесных людей, как вы... — заговорил опять Пихтин. — Живите, товарищи, долго-долго, работайте, перестраивайте жизнь. После прихода наших ты, Аркаша, доложишь о том, как мы тут работали. Ты знаешь, где что хранится... знаешь все. Вы с Леней возьметесь за оружие, чтобы добить Колчака... А после окончания войны вы должны учиться... учиться обязательно и всерьез... И еще одна просьба, Аркаша: разыщи потом Марфу Ильиничну с Сашей, расскажи им о наших делах, обо всем расскажи... Утешь их как-нибудь...

— Макар Иванович... — сказал Аркадий и из его глаз неожиданно полились слезы.

— Не надо, Аркаша... Рано или поздно, но это неизбежно для каждого... А жарко... как жарко... — сказал больной и закрыл глаза. Через несколько минут он что-то забормотал, смолк, открыл глаза и громко, отчетливо сказал:

— Начинать наступление! Коммунистам быть в авангарде!

Врач осторожно покачал головою и кивнул посетителям на дверь. Те осторожно встали и все вместе вышли из комнаты.

— Что же вы нам скажете, товарищ доктор? — нетерпеливо спросил Аркадий, выйдя в переднюю.

Врач развел руками.

— Тут уж действительно ни к чему святая ложь, судари мои. Чудес не бывает в природе. К великому сожалению, больной не выживет.

— Все ли вы сделали, доктор? Может быть, нужны лекарства, деньги — скажите, мы все достанем! — горячо заговорил Аркадий.

—           Его никто и ничто не спасет, судари мои. Я сразу видел это. Хоронить такого человека... мне самому плакать хочется, — сказал врач, достав из кармана большой клетчатый платок.

На утро Пихтин скончался...

 

Знаменитый Сибирский тракт, по которому когда-то водили в кандалах каторжан, оживился. Всё двигалось по нему на восток. Сначала ехали одиночные брички, груженные сундуками, узлами, перинами, на которых сидели солидные пожилые люди, затем показались небольшие обозы в два-три возка, постепенно обозы удлинялись и, наконец, потянулись сплошной вереницей. День и ночь на дорогах тарахтели телеги, брички, рессорные экипажи, ржали потные, усталые лошади, и только едущие на восток люди молчали, затаив какие-то думы.

—           Сколько этой отступной публики, и куда она валит? — удивлялись уральцы, глядя на отступающих.

—           Куда вы едете? На новые земли переселяетесь, что ли, земляки? — насмешливо спрашивали тагильчане.

—           Едем вот... — хмуро отвечали «отступные», наспех поили утомленных коней и отправлялись дальше.

Обозы двигались дни и ночи. Теперь они уже шли в два-три ряда, и Сибирский тракт не вмещал всех экипажей. Некоторые из них отставали, направлялись в объезд лесными дорогами, лишь бы двигаться на восток.

Тронулись эшелоны чехов. Пошли эшелоны-штабы, артиллерийские, продовольственные, санитарные. Сначала они двигались по правилам железнодорожного движения, а затем пускались вслед, до освобождения перегона, два, три, четыре поезда и, наконец, без всяких правил, сколько мог вместить перегон. Транссибирская магистраль не могла пропустить всех эшелонов; они направлялись по боковым линиям, наезжали друг на друга, вдребезги разбивались паровозы, сваливались в кучу обломки вагонов.

А грунтовые дороги не замолкали уже несколько суток подряд. Окутываясь клубами пыли, дребезжали тачанки. Двуколки, санитарные фуры, понуро шли разрозненные группы солдат — остатки разбитых белогвардейских отрядов.

Измученные беспорядочным отступлением, колчаковские солдаты были угрюмы и молчаливы. Иные шептали пересохшими от жары и пыли губами:

— Только до дому, а там...

Большинство обманутых солдат вступало на родную землю и по молчаливому соглашению расходилось по домам, прихватив винтовку, чтобы выступить с ней против тех же колчаковцев.

Последними поспешно уходили отряды в черных мундирах с зловещими белыми черепами на рукавах.

Их рукой «верховный правитель» адмирал Колчак «сжигал свои корабли», окончательно разбитые на суше.

Карательные отряды взрывали за собою мосты, водокачки, паровозы, жгли станционные здания, депо, расстреливали не успевших укрыться граждан.

Тагил точно вымер. Молчали разбитые неподвижные паровозы, безмолвствовали залитые водою шахты и рудники, непривычно торчали бездымные заводские трубы — жизнь приостановилась и замерла.

Осторожные обыватели скрывались в подвалах, на чердаках, в лесных избушках, ожидая прихода советской власти.

Только бесстрашные и вездесущие мальчишки жили исключительно интересной жизнью. Их можно было видеть всюду: у сваленных под откос паровозов, у разбитых вагонов, на развалинах взорванных зданий, на пожарах; они отыскивали патроны, снаряды, играли в войну, легко побеждая Колчака и Гайду со всем временным правительством.

В ясный солнечный полдень в Тагил вступили первые отряды красноармейцев. Они входили стройными колоннами, под звуки военных духовых оркестров. На них были выгоревшие на солнце, пропитанные потом и пылью гимнастерки, их загорелые худые лица были утомлены длинными переходами, но все выглядели бодро и весело, по-боевому.

Тагильчане толпами стояли за околицей, на дорогах, на главных улицах, чтобы встретить долгожданных и подлинных освободителей. Они предлагали красноармейцам последний кусок хлеба, стакан молока, кружку квасу, махорку или, за неимением ничего другого, от души подносили ковшик холодной колодезной воды.

Тысячи радостных улыбок приветствовали победителей, как самых близких, родных; совершенно незнакомые, охваченные общей радостью, люди заключали друг друга в объятья и крепко, по-братски, целовались. Под ноги красноармейцам летели букеты полевых цветов, цветы прицеплялись к их гимнастеркам.

Через три дня совершились скорбные похороны жертв революции.

Покрытые красными полотнищами, гробы переносились к братской могиле на высоко поднятых руках. Тихо шелестели склоненные красные знамена, плыли низкие звуки траурных маршей, плакали люди... Над могилами погибших произносились горячие речи, раздавались проклятия белогвардейским палачам и клятвы классовой мести.

В занимаемых и очищенных от белогвардейцев городах, заводах и поселках создавались ревкомы, Советы. Постепенно налаживалась работа промышленности, транспорта, жизнь возрождалась. Советская власть прочно и навсегда входила в свою законную колею.

 


  • 0

#34 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 17 Январь 2019 - 20:51

Глава тридцать четвертая

В шеренге славных исторических лет шел тяжелый тысяча девятьсот двадцатый. Молодая советская страна осаждалась интервентами, цепенела в холоде и голоде, мучилась в эпидемиях. Трудовой народ героически отстаивал завоеванную свободу и одновременно восстанавливал разрушенное хозяйство.

Это было время героических усилий, личного самопожертвования, когда понятия трудповинность, трудармия, трудфронт имели всеобъемлющий смысл, как единственное средство спасения...

Популярные плакаты, изображавшие бойца с винтовкой и молотом в руках, были не только символом борьбы на военном и хозяйственном фронтах, но и прямым отражением жизни, ее насущнейших требований.

Впервые в истории человечества тяжелый, но свободный труд совершался под бодрые звуки боевых песен полуголодных, разутых и плохо одетых людей.

Голод и ужасающая разруха требовали мобилизации и максимального напряжения всех сил.

По зову Ленина люди пошли на «великий почни» — коммунистические субботники, отдавая все силы, восстановлению хозяйства, укреплению завоеваний Октября.

Замерзающей стране требовалось топливо - люди вооружались топорами и отправлялись на рубку дров. Метели заносили пути — люди расчищали снег и проталкивали застревавшие в сугробах поезда. Страна переживала металлический голод — горняки в суровую стужу, в открытых выработках копали руду, металлурги лили из нее чугун, железо, катали рельсы, сортовую сталь, металлисты точили снаряды, снабжали своими изделиями хозяйственный и военный фронт.

В великом трудовом порыве по всей стране прошли исторические «недели фронта», «недели транспорта», «месячники восстановления» и много других больших и малых кампаний, оказавших колоссальную помощь молодой Советской республике.

В ту зиму трещали суровые морозы, и по всей стране свирепствовал сыпняк. Тиф беспощадно валил людей и многими тысячами укладывал в могилу.

Повсюду на городских заборах были нарисованы страшные большеглазые вши. Они изображались ростом с корову и своими клещами как бы угрожали задушить молодую республику. Саженные плакаты предупреждали, что вошь страшнее белогвардейской пули, и призывали на борьбу с этим злейшим врагом. Как орудие борьбы с паразитами, рядом, на тех же заборах, изображались столь же громадные утюги, кипящие кастрюли и мыло, которого почти не было.

А наряду с этим продолжала шипеть российская контрреволюция; всюду сновали мародеры, спекулянты, бандиты, саботажники, вредители, симулянты и прочая социальная нечисть. Маловерные и слабые духом сторонились трудностей, уклонялись и прятались за спину самоотверженных и честных людей. Иные инженеры работала кладовщиками, агрономы превращались в сторожей, врачи промышляли кокаином, продавали сахарин, поездные машинисты становились смазчиками вагонов, шли в табельщики: зарплата всем одинакова — фунт овсянки, а работать легче, выгоднее и меньше ответственности.

Старый, одряхлевший мир бился в предсмертной агонии, не желая уступить дорогу новому миру, идущему ему на смену.

Начал восстанавливаться и Нижний Тагил. Упорные в труде горняки Высокогорского, Лебяжинского, Марганцевого, Березовского и Шкловского рудников дружно принялись очищать выработки, налаживать шахты. Они выкачивали воду из шахт, затопленных белогвардейцами, восстанавливали и строили новые подъемники, чинили оборудование и вскоре стали выдавать руду на-гора, ежедневно увеличивая добычу.

Потомственные уральские металлурги оживляли домны и мартены, налаживали прокатные станы; одна за другой задымились высокие трубы Тагильского завода, басовито загудел знакомый гудок; завод ожил и начал выдачу металла.

Ремонтировались и отогревались цеха Высокогорского механического завода; запели свою тихую песню моторы, закрутились станки.

С большими трудностями налаживались средства транспорта; чинились рудничные узкоколейки, подъездные заводские пути, ремонтировались вконец изношенные вагоны, расчищались от снега паровозные кладбища и оживлялись мертвецы-паровозы.

В один из морозных и метелистых вечеров Хмель приехал из Сибири в Тагил. Машинист вышел из холодной  заиндевевшей теплушки и по высоким сугробам направился в депо. Метель свистела и подвывала, забрасывая  снегом лицо. Оборванные железные листы на крыше депо бились от ветра и громыхали, отчего казалось еще холоднее.

В депо было тихо, точно на кладбище. Большие темные  окна, наполовину забитые фанерой, страшными бельмами  глядели на машиниста. У депо, на занесенных снегом путях, покоились под белым снежным саваном паровозы.

Крякая и ругаясь, Хмель обошел всё «паровозное кладбище» и, не заходя в депо, пошел домой.

«Везде одинаково плохо, везде надо работать изо всех сил», — думал он, шагая по сугробам Вересовника.

Обрадованная Никаноровна встретила супруга со слезами, накормила, истопила баню.

Наутро Хмель отправился в дело.

В коридоре у дверей кабинета начальника депо, как  всегда, толпились тяговики.

—           А-al О-о! У-у! Ефим Петрович! Ты откуда? — наперебой спрашивали паровозники.

—           С востока. Тэчэ (условное название начальника паровозного депо) принимает? — спросил Хмель, здороваясь с товарищами.

—           Принимать-то принимает, да должно быть, хвост ему накрутили здорово: шибко злой он, — ответил пожилой машинист.

—           Ну, нас этим не запугаешь. Не таких церберов видали, да редко мигали, — рассмеялся Хмель и постучал в дверь.

—           Входите! — ответил сердитый голос из-за двери.

За столом сидел пожилой человек с усталым и злым лицом. Он был в нагольном полушубке с лохматыми, отогнутыми рукавами и меховой шапке с распущенными наушниками.

—           Слушаю, — сердито бросил он, не глядя на вошедшего.

—           Вы будете тэчэ? — осведомился Хмель.

—           Да. А что вам от меня нужно?

—           Работы.

—           Обращайтесь на биржу труда.

—           Разве вы, тэчэ, не хозяин участка?

—           Я принимаю только квалифицированных работников. Пора знать, куда обращаться, — угрюмо ответил тэчэ, мельком взглянув на худые, с загнутыми носами, пимы Хмеля и его рваный рабочий полушубок. — Черноделов я мог бы получить из трудармии. Мне нужны специалисты, а специалисты как раз и не идут.

—           Вы так встречаете, что к вам никто не пойдет, — заметил Хмель.

—         А вы что — учить пришли? Идите-ка лучше снег разгребать — полезнее будет, — проворчал тэчэ, продолжая хмуриться и морщиться, точно от кислого лимона.

—           Не полезнее ли и вам этим заняться? Пойдемте на пару, — ядовито бросил Хмель и вышел из кабинета.

Он поговорил немного с знакомыми тяговиками в коридоре и пошел в учком, но там было пусто.

—           Председатель в ячейку ушел. Я тоже его жду, — сказал незнакомый дед, дымя цигаркой.

В партячейке было темно, грязно и густо накурено самосадом. Только что закончилось какое-то заседание; люди еще не успели разойтись. Хмелю показали предучкома, вихрастого парня, одетого во фронтовую фуфайку и ватные шаровары. Предучкома стоял у окна и что-то горячо доказывал пожилому человеку с маленькими железными очками на лбу. Очкастый, видимо, не соглашался: он категорически отмахивался от предучкома. Собеседники долго спорили, наконец, охладели, стали завертывать цигарки, собираясь расходиться. Воспользовавшись этим, Хмель подошел к ним с вопросом:

—           Кто будет председатель участкового комитета?

—           Я вот. А тебе что? — спросил оживленно человек в фронтовой фуфайке.

—           На работу пришел проситься.

—           А ты кто такой? — поинтересовался человек с очками на лбу.

—           Поездной машинист.

—           Машинист  и—на работу проситься? —с удивлением спросил предучкома и посмотрел на очкастого.

—           Разве вам не нужны машинисты? Ваш тэчэ почему-то меня на снегоборьбу посылает.

—           Вот видишь? Разве это не яркий пример бюрократизма? — с возмущением проговорил очкастый и, не ожидая, что скажет предучкома, обратился к Хмелю:

—           Ты когда говорил с тэчэ?

—           Только что. От него и сюда.

—           И что он?

—           Я же сказал: на снегоборьбу гонит. Даже не выслушал.

—           Вот тебе и привлечение кадров! И всегда он так, — заметил сердито профсоюзник.

—           А ну-ка, зайдемте ко мне, — предложил человек в очках.

Они все трое прошли в маленькую комнатку — кабинет секретаря партячейки — и сели. Здесь еще плавал густой сизый дым и было немного теплее.

—           А ну, расскажи нам, кто ты такой, откуда? — сказал очкастый.

—           Сейчас я приехал из Сибири, — ответил Хмель, садясь на скамейку.

—           Отступал с белыми?

—           Нет. Работал на нашем бронепоезде.

—           Ты, говоришь, машинист и хочешь работать на паровозе?

—           Где же мне работать, если я всю жизнь на паровоза провел? А почему вас это удивляет?

 

—           Как же! Нам машинисты нужны во-как! А некоторые уклоняются. Ты где работал?

—           Я же сказал: на паровозе.

—           Паровозы-то везде ходят. В каком депо, на какой дороге — спрашиваю?

—           Как на исповеди, — усмехнулся Хмель. — Работал на Пермской железной дороге, на шестом участке тяги, в депо Нижний Тагил. Меня здесь все знали. А теперь наехали незнакомые люди, и вот машиниста первого класса посылают снег разгребать.

Очкастый и предучкома переглянулись.

—           Как твоя фамилия? — спросил очкастый.

—           Хмель.

—           Хмель?! Это не тот ли самый, что местных большевиков в тендере паровоза от белых скрыл? — спросил председатель учкома.

—           Может быть, тот самый, — сказал Хмель.

—           Вот какое дело! — обрадовались оба собеседника, ласково оглядывая Хмеля, точно встретили близкого родственника. — Мы о тебе кой-что слыхали. Нам такие люди нужны до зарезу. Наш тэчэ часто чудит и работает вообще с прохладцей. Мы ему только что строгача влепили.

—           Ты, должно быть, попал к нему как раз после этой взбучки... Плохо, очень плохо идет у нас работа,— вздохнул старший.

—           Да, это по паровозному кладбищу видать, — согласился Хмель.

—           Позор... Конечно, трудно подниматься, когда всё дошло до ручки. Ведь мы с чего начали? После ухода белых ни одного исправного паровоза не осталось. Станцию расшивали маневровой кукушкой — с демидовской железной дорожки взяли. Потом малость помогли нам, прислали несколько паровозов с запада. Сейчас еле справляемся с текущим ремонтом, а оживлять «покойников» не хватает силенок. Главная беда — мало квалифицированных рук. Ну, а с продовольствием — сам понимаешь. В Сибири, наверное, полегче, а мы здесь на овсянке живем. Народ отощал... А работать надо. Ты слесарное дело знаешь? — спросил в заключение пожилой мужчина. При этом он спустил свои железные очки со лба на нос, как бы желая лучше рассмотреть собеседника.

-           Когда-то был слесарем первой руки, как всякий настоящий машинист.

-       Знаешь что, Хмель? Становись-ка ты на место нашего монтера депо. Вот совершенно бездарный человек, и никак не идет у него дело.

Хмель подумал, поднял на затылок фуражку.

—         Скажу вам не хвалясь: машинист я неплохой, все это признавали. А вот монтером работать не приходилось. Сейчас, в связи с недостатком рабочих, будет особенно трудно. Нет, уж лучше вы меня оставьте машинистом.

—           Да? А мне показалось, что ты не из трусливых, — заметил разочарованно очкастый.

—           Осторожность — не трусость, — поправил Хмель.

—           Мне кажется, ты справился бы с этой работой. Я, знаешь ли, тоже бывший машинист и сразу вижу размах в  человеке. Становись монтером! Закручивай! А?

—          Я предлагаю промежуточное решение, — сказал Хмель, опять немного подумав.

—           Какое? Говори!

—           Поскольку у вас ни паровозов, ни машинистов, так  разрешите мне выбрать на кладбище какого-нибудь инвалида и восстановить его для себя. А монтера подыщете  другого.

-            Что ж, хорошо и это. Завтра договоримся с нашим тэчэ. Ох, в печенках он сидит у меня. Так ладно, Хмель, закручивай. А мы поможем, чем можем.

—        Да, помощь потребуется. Материала кой-какого, людей придется подбросить. Кой-кого я сам подберу.

—        Лады, Хмель, договорились. Действуй. А теперь  давай познакомимся. Конопатов, секретарь партячейки — очкастый протянул руку Хмелю.

—       Я так и думал, — невозмутимо ответил Хмель.

В этот же день он начал действовать.

Он вооружился деревянной лопатой, захватил молоток и отправился на паровозное кладбище откапывать себе  «мертвеца». И здесь он увидел свою «Жанну» — старый пассажирский паровоз Ж-200.

Паровоз этот давно пропал из вида и во время отступления белых случайно осел в родном депо. Хмель обрадовался паровозу, как доброму знакомому.

-       Допрыгалась, старая кокетка, угодила на кладбище! Притихла, молчишь? А как твое здоровье? — говорил Хмель, обходя вокруг паровоза и проваливаясь по пояс в сугробах. — Ноги у тебя, видать, в порядке. На таких ногах мы с тобой тряхнем стариной и снова дадим сто верст в час.

Машинист осмотрел колеса, бандажи, цилиндры, золотники, дымовую камеру, паро-рабочие трубы и с удовлетворением закрыл дверку. Ржавые шарниры взвизгнули, точно жалуясь на свои болезни.

Не переставая разговаривать, Хмель счистил снег с котла, осмотрел и обстучал сухопарник, погладил варежкой медный потускневший свисток, посмотрел с высоты на другие холодные паровозы и спустился в паровозную будку «Жанны». Здесь он тщательно осмотрел приборы арматуры, залез в топку, проверил контрольные пробки, головки связей, особенно тщательно обследовал небо топки и вылез обратно.

Он не спеша раскурил трубку и, пуская дымок, заговорил с паровозом:

—     У вас, мадам, легкое недомогание, расстройство нервной системы. Ничего опасного нет. На пенсию? Что вы? Так рано? Вот когда подрастет смена, тогда мы уйдем на покой. А пока работать — и никаких разговоров.

Вскоре пригнали паровоз-маневрушку, и «Жанну» поставили в холодное стойло депо.

Отпустив маневрушку, Хмель закрыл тяжелые ворота депо, отбил с «Жанны» сосульки льда, обмел остатки снега, и с большим облегчением опять раскурил трубку.

Через час в депо была растоплена архаическая чугунная печка, у которой можно стало погреть озябшие руки.

—  Один в поле не воин, значит, надо собирать армию, — проговорил Хмель, глядя на отогревающуюся «Жанну». Он выбил докуренную трубку и, выйдя из депо, отправился разыскивать старого приятеля-рыбака и лучшего котельщика депо Касьяна.

Старый котельщик был дома. Сидя у топившейся печки, Касьян держал на коленях большую доску, на которой старуха когда-то готовила пироги, и громадным самодельным ножом резал засохшие корни табака- самосада.

—     А-а-а! Петрович! Здравствуй, здравствуй, дорогой мой! — радушно встретил он пришедшего гостя.— Слыхал я о твоем приезде, да сходить не собрался. Морозы да метели вишь ты какие, а в непогоду меня шибко ломает,— показал старик на поясницу. — И без работы еще пуще, проклятая, ноет, — жаловался он, вставая и разглаживая спину.

—           Рассказывай, как живешь?— спросил Хмель, крепко пожав большую, все еще мозолистую руку пенсионера.

—           Живу, как все остальные — неважно живу. Корму вот маловато, а потом без работы замаялся я. Только и делов, что дровишек натяпаю, да с кореньями вот занимаюсь. Осточертело мне это дело. А ты как? — спросил Касьян, садясь на прежнее место у печки.

—           Тоже нечем похвастать. И меня заедает скука. Завтра начинаю работать, — пояснил Хмель, наблюдая за выражением лица Касьяна.

Старик беспокойно завозился на стуле, отложил свое табачное рукоделие и с обидой заговорил:

—           Для чего эта проклятая старость устроена? А? Ну старость — это еще куда ни шло, может, верно, от бога, а пенсию ведь люди придумали?

—           Ну так что? — усмехнулся Хмель.

—           А то, что мне еще робить охота. И тут вот... хоша законы наши и хороши, но не совсем справедливы. Ох, жаль, грамотой я не богат! Написал бы самому товарищу Ленину, право...

Хмеля и смешило и радовало возбуждение старого ветерана. Нужная струна была найдена.

—           О чем писать-то? — спросил он старого приятеля с  деланным равнодушием.

—           Чтобы робить дали — вот о чем. Я еще сто очков  дам вперед молодым-то.

—           Сидел бы уж на печи, Аника-воин. Кто ночью стонет да спать не дает? — вмешалась в разговор столь же древняя, но довольно еще живая подруга Касьяна.

—           Оба вместе с тобой. Так ведь я — от безработы. А, во-вторых, не суйся, старая карга, куда не приглашают, — ядовито ответил старик.

—           Вот что, Касьян. Я к тебе за тем и пришел, чтобы звать на работу, — примиряюще заявил Хмель.

—           Ну, снег разгребать мне неохота, Петрович... Это уж...

—           Зачем снег разгребать? Совсем нет. На работу в депо, котлы, паровозы чинить.

-            На настоящую работу к котлам?! Меня, пенсионера? А не врешь? Ты сурьезно, Петрович?

-              Совершенно серьезно. Сейчас хорошие, умелые руки на вес золота. И пенсионерам, которые могут и пожелают работать, советская власть только спасибо скажет. Понял?

—           Значит, и мне можно? — обрадовался Касьян. В возбуждении он взглянул на свои костлявые кулаки, точно на хороший, надежно служивший инструмент, и гордо заявил:

—           Я еще докажу молодым-то, Петрович! А которые захотят — выучу.

—           А грыжу кто тебе будет закатывать? — ядовито-насмешливо спросила супруга.

—           Тебя не попрошу, ежли и потребуется, — бросил равнодушно Касьян. — Так, значит, ты устроишь, Петрович? А?

Хмель вкратце рассказал старику суть дела, и, довольные друг другом, они распростились до завтра.

На толкучем рынке Кочковатки Хмелю повезло. Первым попался знакомый токарь Ямин. Какими-то хитрыми путями он обошел законы военного коммунизма и, вместо исполнения установленной трудповинности, промышлял на толкучке.

—           Захаровичу сорок одно с кисточкой! — приветствовал его Хмель, увидя еще издалека.

—           Ефиму Петровичу — мое нижайшее! Давно ли приехал? — спросил Ямин, немного смущаясь и пряча под полу жестяную коробку.

—           Недавно. Вторые сутки, но беспорядков вижу множество.

—           Это верно. Порядки у нас хромают на все четыре. Особенно плохо — жевать нечего.

—           Замерз ты, я вижу?

—           Да, холодновато, понимаешь ли, да что делать?

—           Делать то, что нужно, а не ерундой заниматься.

—           Ты о чем это?

—           О сахарине, который продаешь.

—           А что делать? Жрать-то хочется. Будь бы один, а то семья — пять ртов и все есть хотят. На фунте овсянки не проживешь, — говорил Ямин, притопывая озябшими ногами.

—           Удивляешь ты меня, Захарович.

—           Чем?

—           Всё тем же сахарином. Страна нуждается в работниках, квалифицированных рук не хватает, а ты это немецкое мочегонное средство продаешь? Твое ли дело, подумай! Потомственный рабочий, старый железнодорожник, токарь первой руки и — сахарин! Нет, не понимаю я этого! Я бы от стыда сгорел на твоем месте, честное мое слово! Куда же это годится?

—        Ты думаешь, от радости я тут день-деньской дрожу? Я, может быть, и сам глаз поднять не смею, когда увижу ваших деповских, — жаловался Ямин виноватым тоном, с обидой в голосе. Должно быть, человеку, действительно, было стыдно: он смотрел вниз, как провинившийся школьник, и скреб снег носком большого старинного валенка с красной вышивкой.

—           Я думаю, что мало приятного. Надо срочно перестраиваться, — посоветовал Хмель.

—           Как перестраиваться? На фунте овсянки, сам знаешь, как... особенно не разжиреешь.

—           Сегодня фунт, а завтра может быть больше. Надо работать — вот в чем загвоздка.

—           Так что же мне, идти рубить дрова или а снегу пурхаться? Всю жизнь этим не занимался. Не привычно

—           И не занимайся, и не нужно. Делай то, что делал всю жизнь. Твой токарно-винторезный давно по тебе плачет. А какие ты штуки вытачивал? А? Ведь золотые руки!

—           Вытачивал, а теперь... Наступило, вишь, такое время — отставка нам со станком вышла. Никому не нужно наше мастерство.

—           Неверно говоришь. Вот что: замерз я с тобой, идти мне надо. Ты продай сегодня остатки своих кристаллов, а вечером забеги ко мне на квартиру. Потолкуем, а завтра примемся за работу.

—           За какую, где? — оживился Ямин.

—           Об этом и поговорим у меня на квартире. Так не забудь, заходи, ждать буду.

Отойдя несколько шагов, Хмель увидел в толпе Костю Лямкина. Это был прекрасный токарь-универсал и слесарь на все руки. На общем фоне изможденных и плохо одетых людей Костя выделялся здоровым цветом лица и хорошей одеждой. Добротные белые бурки, новые суконные галифе, жеребковая куртка с каракулевым воротником и пыжиковая шапка с длинными ушами свидетельствовали о  преуспеянии этого избалованного парня.

—           Как живешь, Константин? — окликнул его Хмель.

-             А ничего живу. Почему мне не жить? — ответил парень, весело улыбаясь.

—           Не жалуешься?

—           Наоборот, жить можно...

—           Тагильский король зажигалок, говоришь?

—           Ха-ха-ха! Ты уж знаешь? Да, меня теперь так и зовут. Весь Тагил знает мои зажигалки. И не только Тагил. Вот посмотри последнюю модель, вроде пистолета, — самодовольно предложил он Хмелю свое хитроумное изделие. Хмель наскоро набил трубку, прикурил от зажигалки-пистолета, внимательно ее осмотрел и одобрил:

—           Хорошая вещь.

—           Лучше моего никто не сделает. Потому и нарасхват.

—           Пожалуй, верно. Но паровоз все-таки важнее зажигалки.

—           Это кому как. Для меня зажигалка лучше любого паровоза. Она меня кормит и довольно сытно,— рассмеялся «король зажигалок».

—           Материал где добываешь?

—           О-о, материала сколько угодно. Паровозов целое кладбище, а на них, как ты знаешь, и трубок и листовой меди множество. И никому это сейчас не нужно. Хочешь — вступай в пай, мы с тобой развернем фирму.

—           Я об этом и хочу поговорить с тобой. Давай-ка работать вместе.

—           С удовольствием! Мы с тобой...

—           Только не на зажигалках. Это плохое ремесло, Константин.

—           Почему же, интересуюсь?

—           Потому что на зажигалках далеко не уедешь.

—           На чем же уедешь? Предлагай другое. Если выгоднее — отчего не попробовать?

—           Завтра мы с тобой, Константин, пойдем на работу в депо, паровозы чинить.

—           Ты, случаем, самогона не хватил для нагреву?

—           Нет. Не имею.

—           Может быть, в большевики записался?

—           Тоже нет. А что?

—           Тогда зачем же ты ни с того, ни с сего на работу людей загоняешь? Это за фунт овсянки стану я тебе целый день ишачить? Нет, Ефим Петрович. Не пойдет такое дело. Теперь не старый режим. Советская власть — это не царизм, теперь всем дана свобода.

—           Правильно. Советская власть очень хороша для умных и, прямо-таки, вредна для дураков. Но так как умных людей все-таки больше, то они и управляют всей страной.

—           Значит, ты себя считаешь умным, а меня дураком? — язвительно спросил «король зажигалок».

—         Мы с тобой оба не дураки и понимаем, что надо жить, а для этого нужно работать. А так как мы советские железнодорожники, то значит должны засучить рукава и чинить паровозы. Ясно?

—           Если тебе ясно — чини. А я буду над зажигалками стараться. Мне это больше нравится. Вот и готово! — «Король зажигалок» щелкнул своим пистолетом, потушил огонек и хотел идти.

—           Замерз я с тобой! Пошел,— сказал он, протянув Хмелю руку.

—           Подожди, мы еще не договорились с тобой, Константин.

—           О чем еще говорить?

—           О работе. Все-таки придется тебе возвратиться в депо.

—           Не пойдет это дело. У меня есть справочка о состоянии здоровья, которого еле-еле для зажигалок хватает. И никто не подкопается.

—        Видишь ли, Костенька, как делаются эти справочки, как фабрикуются из картошки печати, Утэчека (УТЧК - участковая транспортная чрезвычайная комиссия) очень хорошо знает. И в настоящий момент уже начинает прибирать к рукам вашего брата. Есть такая штука — диктатурой пролетариата называется. Серьезная штука — слыхал? Одним словом, приходи завтра утречком в депо, там увидимся и обо всем договоримся. Добровольно-то оно будет гораздо лучше, — внушительно и твердо сказал Хмель.

«Король зажигалок» сразу утратил свою прыть, помрачнел и, немного помолчав, тихо произнес:

—           Подумаю.

Вот именно. Ты человек не глупый и должен понять. Так завтра я тебя буду ждать. В депо договоримся. А здесь, действительно, холодно. Вот теперь до свидания, Константин, — и Хмель крепко пожал руку парня.

Секретарь партячейки глубоко заинтересовался работой Хмеля. Через малодеятельного тэче он назначил в «дружину» Хмеля пятерых демобилизованных красноармейцев-слесарей, одного токаря, медника, молотобойца в помощь Касьяну, который был котельщиком и кузнецом одновременно, и несколько красноармейцев, которые хотели учиться на слесарей.

Хмель охотно принимал всех, чтобы изучить и отобрать лучших работников.

Работа налаживалась с большим трудом. В депо было холодно — недоставало топлива, не было инструмента, материалов. Кой-кто из дружинников работал спустя рукава, ссылаясь на голодовку. Но Хмель был настойчив. Вначале он занимался, главным образом, изучением людей, а через три дня, вечером, после конца смены собрал свою дружину к печке.

—           Это вот говорить да уговаривать вас, как парень девку весной у реки, под черемухой, мне хуже острого ножа, — тихо начал он свою речь, попыхивая трубкой.

Дружинники мгновенно смолкли и настороженно стали слушать своего мастера.

—           По-моему, раз хозяевами считаемся, так надо по-хозяйски и работать. Говорить да повторять десять раз одно и то же я не люблю. Ни к чему это. Должен заявить, что хотя нас здесь и немного, но люди мы разные. Одни работают так, а другие вот этак.

От непривычки «выступать на собрании», Хмель слегка смущался; потухшая трубка дрожала во рту и мешала говорить.

—           Убери горно-то, всё равно потухло, — заметил ему Касьян, стоявший рядом.

—           Да? Действительно, потухла! — удивился Хмель.

Выбив остывший пепел, он зарядил трубку новой порцией самосада, разжег угольком и пустил зеленый едкий дымок.

—           Вот так же и наше дело,— продолжал Хмель.—Просмотришь — и потухнет всё, останется холодная зола. Но мы должны зажечь наш горн, раздуть, да так, чтобы искры кругом летели. Одним словом, кто хочет работать по-настоящему, с огнем и искрами — тому спасибо и пусть остается. Если не умеет — не беда. Никто мастером с пеленок не был, все учились. Не умеешь — не скрывай, спроси — покажу, расскажу. Не поймешь сразу — спроси еще раз, два раза, три раза... В конце концов, все равно научишься. Вот так. А кто не хочет работать, тоже сразу заявляй и без задержки смывайся на все четыре стороны, чтобы потом не ныть и не мешаться под ногами. Понятно?  Ну и хорошо. А теперь — по домам! Отдыхайте, а завтра без опозданий за работу.

Таким образом, за короткий срок Хмель создал небольшую, но работоспособную «паровозную дружину». Некоторых разгильдяев, любителей сидеть у печки, он отправил на снегоборьбу, иных подтянул товарищеским внушением и трезвыми доводами, кое-кого подыскал из новичков и работа стала налаживаться.

Несмотря на неполадки, Хмель не унывал. Нужные и ответственные детали снимались с безнадежно разбитых паровозов, материал выкапывали из-под снега, отыскивали в мусоре, инструменты приносили из дому.

— Поищите, поищите, друзья мои, у себя в ларях и на полках. Было время — таскали домой, а теперь другое — несите обратно. Не для Демидова — для себя. Сами видите, что ничего нет. А без инструмента не работа, — постоянно твердил Хмель.

Живой и энергичный Хмель умел влиять на людей. На работе он никогда не ругался, часто шутил, но вместе с тем неуклонно требовал исполнения своих приказаний. Когда он говорил своим ровным, воркующим баском, и при этом его густые черные брови чуть сдвигались, то каждый знал, что шутки кончились — надо всерьез заниматься делом.

Работать с Хмелем было легко. В ответственные и напряженные моменты он смехом и шуткой умел поднять боевой дух своих дружинников и развеселить их.

—      Почему головы повесили, кто разрешил? — шутливо-строго спрашивал он, если видел уныние и усталость на лицах полуголодных людей. — А ну-ка, подходи к горну, закуривай!

Люди собирались у печки, грели у переносного горна, замасленные, окоченевшие руки. Хмель раскрывал  свой огромный кисет, дружинники закуривали крепчайший самосад и приободрялись. Тут же кратко обсуждались производственные нужды.

—         Разве с такими напильниками работа? Елозишь, возишь по подшипнику, а толку никакого, — жаловался один и плевался не то от горечи самосада, не то от обиды на плохой инструмент.

—           Через неделю будут напильники, — обещал Хмель. И, действительно, через неделю всех слесарей снабдил новыми напильниками, которые он вместе с Касьяном приготовил из старых посредством отжига, ручной насечки и закалки.

—           С зубильями у нас тоже дрянь дело. Раз-два — и садятся к черту, как оловянные. Такими зубильями репу рубить, — жаловался другой.

—           Как у тебя дело, Касьян, с той полоской, что мы нашли на тендере? — спрашивал Хмель своего котельщика и кузнеца.

-         Полоска добрая попалась. Я уж отковал полдюжины бородков и дюжину зубильев. Парочку заправил — стоят неплохо. Рубите что угодно теперь, — хвалился Касьян.

—           Так можно получить? — заговорило несколько слесарей одновременно.

—           Не на выставку кую. Заправляйте и рубите.

—           Вот и хорошо. Так мы постепенно и поднимемся. Главное — не унывать, а дело настроится, — одобрял Хмель, и все дружинники внимательно слушали его. — Почитаешь статьи наших вождей и руководителей — всё ясно и правильно получается. Улучшение не за горами. Между прочим, ты почему, Сережа, перестал газетку приносить? - обратился Хмель к молодому слесарю из демобилизованных красноармейцев.

—           Очкастый перестал давать, — ответил тот с досадой.

—           Назначаю тебя штатным агитатором, а газеты нам дадут. Я поговорку с очкастым.

—           С удовольствием! — охотно согласился парень.

—           Ну, а если сейчас нечего читать — споем песню! — предлагал Хмель.

Назначенный агитатором Сережа Молчанинов был мрачен и скуп на слова, как бы оправдывая свою фамилию. Но он считался грамотеем, был развит, а главное, обладал приятным тенором и страстно любил песни. В таких случаях он не ждал повторения и запевал свою любимую:

«Ре-ве-е-ла бу-ря, гро-о-о-м гре-ме-е-ел...»

Дружинники поднимали головы, вздыхали полно грудью и подхватывали:

«Во мра-а-а-ке мо-о-ол-ни-я блис-та-а-ла…»

И во мраке холодного депо гулко неслась песня, летела под закопченную крышу, вспугивала приютившихся там от холода диких голубей, придавала силы, звала к победам.

-    А теперь по местам и нажмем еще! – приказывал Хмель, когда песня была допета, а глаза певцов снова загорались боевым огнем.

Через две недели пассажирский паровоз Ж-200 предполагали выпустить из среднего ремонта. Это была первая производственная победа, которой ждали все. Ее готовились ознаменовать митингом. Но не любивший шумихи Хмель самым бесцеремонным образом испортил всё дело. Выпуск паровоза был назначен на понедельник, к концу дня. Хмель вызвал всю дружину работать в воскресенье, закончил ремонт, развел пары, распустил людей на отдых, а сам повел паровоз на пробу.

Паровоз работал безукоризненно, и, возвратясь в депо, Хмель сдал машину дежурному по депо, а тот обрадовался ей, как находке, и поскорее отправил с поездом.

Тэче, комиссар узла и секретарь партячейки узнали об этом только в понедельник утром, когда заглянули в  депо, чтобы справиться, выдержит ли Хмель установленный срок.

В паровозном стойле, на месте Ж-200, отогревался поставленный Хмелем накануне «Декапод» Еф-35. Дружины не было — отдыхала за проработанное воскресенье, а сам Хмель с факелом в руках лазил под паровозом, описывая предстоящий ремонт.

—           Ты что это с нами делаешь? — сердито спросил тэче, заглядывая под паровоз, где, освещенное красноватым огнем коптящего факела, виднелось усатое лицо Хмеля.

—           Не с вами, а с паровозом. Опись ремонта составляю, — ответил Хмель, равнодушно взглянув на пришедших.

-  Вылезай-ка сюда озорник, мы с тобой поругаемся! – сказал секретарь ячейки и спустил железные очки на глаза, точно собираясь лучше рассмотреть «виновника».

-   По поводу чего? – невинно спросил Хмель, отмечая что-то в своей грязной записной книдке с холщевым переплетом.

-   Вылезай, разговор будет, потребовал тэче.

-           Я, конечно, извиняюсь, но у меня сегодня выходной день. Приходите в рабочее время, — проговорил Хмель, не прекращая своей работы.

—           Слушай, Ефим Петрович, нам надо с тобой поговорить о деле, — любезно позвал молчавший до сих пор комиссар узла.

—           Минуточку подождите, сейчас закончу и выйду, самый пустяк остался — не хочется второй раз в канаву залезать, — отозвался Хмель.

Он еще минут десять лазил под паровозом, стучал молотком, осматривал, производил записи и, наконец, предстал перед начальством.

—           Где двухсотка? — спросил комиссар узла.

—           А я почем знаю, — пожал плечами Хмель.

—           Да ты куда ее дел?

—           Сдал дежурному по депо, а тот ее с каким-то экстренным поездом отправил. В Екатеринбург, кажется.

—           Испортил ты нам всю обедню, Хмель, — упрекнул секретарь ячейки. — Мы хотели митингнуть, отметить первую победу, чтобы поднять общественность, а ты...

—           А я люблю отвечать делом, а не разговором,— закончил за него Хмель.

—           Все это хорошо, но к месту сказанное хорошее слово — это ведь тоже очень важно... Мы хотели отметить отличную работу твоей дружины.

—           А она в этом не нуждается. Вот если бы вы корму какого малость подкинули... Ребята совсем отощали,— проворчал Хмель.

—           Это верно, товарищ комиссар. Давайте-ка выкроим мы фунта по три на брата добавочного пайка. Ребята, действительно, крепко нажимают. Помочь им следует,— сказал секретарь ячейки, подняв на лоб очки.

—           Сколько в твоей дружине, Хмель? — спросил комиссар узла.

—           Семья большая: сам пятнадцатый.

—           У нас там кой-какие фонды муки-овсянки имеются, — соображал комиссар, глядя на секретаря ячейки. — Дадим по пяти фунтов на человека, а монтеру десять. Ровно два пуда.

—           Хорошо, согласен! — одобрил секретарь ячейки.

—           Вот спасибо, товарищи! — обрадовался Хмель.

—           Только, знаешь, Хмель, напора не снижай. Чтобы и впредь так же было, — строго заметил тэте.

—           А то отправишь на снегоборьбу? — пошутил Хмель.

—           Опять ты об этом...

—           Нет, товарищ тэче, добавочный паек моим ребятам— это не приманка какая-то, а дополнительный источник силы, — уже серьезно добавил Хмель.

—           Правильно, верно! — подтвердил комиссар. — Темпов в работе они не снизят. Между прочим, у тебя другие пимы, получше, имеются? — обратился он к Хмелю, мельком взглянув на его грязный, дырявый валенок, из которого вылез конец онучи.

—           Берегу, чтобы в престольные праздники к обедне ходить, — усмехнулся Хмель.

—           Нет, серьезно. Как ты ходишь в таких пимах?

—           Обыкновенно, носками вперед. Правда, снег забивается. Вчера большой палец прихватило малость. Морозы крепко жмут нынче.

—           Так почему ты так ходишь?

—           А как мне ходить? Вперед пятками, что ли? Надо бы починить, да некогда всё...

—           А другие есть?

—           Были бы, так не плавал бы в этих дредноутах!

—           У тебя есть пимы для паровозных бригад? — спросил комиссар, обращаясь к тэче.

—           Для бригады есть, но они даются по строгой отчетности.

—           Опять ты прячешься за параграфы?! Он же твое положение спасает. Обуй человека сегодня же! — строго проговорил комиссар.

—           Ладно, — выдам, — нехотя произнес тэте.

—           Выдай, и не дредноуты, вроде этих, а пусть подберет из новых и по своему вкусу, — еще строже сказал комиссар и повернулся к Хмелю. — Так вот, обуйся и не морозь ноги. А добавочный паек выдадим завтра. Так и дружине скажи. Понятно?

—           Очень понятно, особенно если что-нибудь получать, — усмехнулся Хмель.

—           А эту машину во сколько дней воскресишь? — поинтересовался комиссар, кивая на «Декапод».

—           Затрудняюсь сказать. Еще не выявил, какой ремонт надо! Но думаю, что особенно не задержу.

—           Ну, гляди. Машина большая, тяжелая.

—           Постараюсь. Эту уж для себя буду готовить. На этом битюге я вам такой состав уведу — залюбуетесь.

—           Хорошо, действуй, Ефим Петрович! — одобрил комиссар. — Ежели потребуется помощь — приходи, заявляй. А сейчас иди-ка, отдохни. Вчера весь день работал?

—           Да, вместе со всей дружиной.

—           А кто водил на пробу двухсотку? — спросил тэче.

—           Первенец! Кому же я мог доверить? Сам ездил.

—           Ну, вот видите! Надо отдыхать, Ефим Петрович,— наставительно сказал комиссар.

—           У меня целая ночь впереди. Успею, а сейчас надо составить опись ремонта да работу для каждого дружинника на завтра подготовить.

—           Молодец вы, Ефим Петрович!— проговорил комиссар узла, ласково взглянув в лицо Хмеля.

—           Вот спасибо! Для хвальбы вашей и стараюсь,— насмешливо заметил Хмель. Говоря с начальством, он выражал нетерпение. — Еще хвалить будете или уж пора вам уходить? — бесцеремонно спросил он наконец.— Мне бы скорее закончить надо.

—           Хорошо, хорошо. Уходим! — сказал комиссар, уходя из депо вместе с секретарем ячейки и тэче. А Хмель быстро раскурил трубку и снова полез под паровоз.

Мощный паровоз, поставленный на ремонт, требовал гораздо больше труда, чем старенькая легкая «Жанна». Особенно трудно было потому, что не было подъемно-транспортных средств, и тяжелые детали приходилось ворочать вручную. Но Хмель с дружиной работали еще веселее. Пели старую русскую «Дубинушку», выбиваясь из последних сил, но продолжали ремонт.

—           Главное — это желание и вера в победу. А вера, говорят, гору с места сдвинет, не только этакое дышло,— заверял Хмель, и бригада старалась оправдать его слова. Правда, Хмель проявлял много изобретательности, смекалки, чем значительно облегчал дело и заслужил всеобщее уважение в дружине.

Вывешенная в депо красно-черная доска, на левой половине которой красовались фамилии дружины, была как бы знаменем борьбы на трудовом фронте. Каждый старался не уронить этого знамени, не запятнать его плохой работой. Красно-черная доска, заведенная по инициативе Хмеля, вызвала много толков среди деповских рабочих.

К концу третьей недели Хмель предполагал выпустить из подъемочного ремонта и второй паровоз. Готовя машину «для себя», он пустил в ход все свое высокое мастерство. Ему хотелось не только отлично отремонтировать «Декапод», но и сделать его красивым. Все полированные части механизмов были разделаны блестящей рябью, наподобие рыбьей чешуи; ослепительно сияла арматура котла; будка, тендер, котел блестели черным лаком с нежными зелеными разводами, а выкрашенные в белый цвет бандажи колес делали паровоз особенно чистеньким и нарядным.

На этот раз Хмелю не удалось провести деповское начальство. Он растопил паровоз ночью, намереваясь утром уехать на пробу. Но одно обстоятельство разрушило все его планы. Когда давление пара в котле дошло до нормального, один из люков дал сильную течь. Пришлось тушить топку, спускать пар и только после этого удалось переставить люк, на что ушло много времени. Пока возились со всем этим, а потом снова растапливали паровоз и разводили пары, наступило утро, появилось начальство, и рабочие собрались на митинг.

Секретарь ячейки внимательно рассматривал Хмеля.

—           Не узнаешь меня, что ли? — спросил с обычной шуткой Хмель.

—           Мне тебя поцеловать охота, вот что... — пробормотал секретарь, сжав руку Хмеля.

—           Вот было бы смеху, когда возле паровоза два усатых дяди целоваться принялись бы, — рассмеялся Хмель.

—           Молодчина ты, Хмель, честное слово! Но об этом потом. Надо открывать митинг. Первым будешь говорить ты.

—           Я? О чем? — Хмель удивился всерьез.

—           Как о чем? О работе скажешь. Как работали, о трудностях, о достижениях.

—           Разговаривать — это твое дело.

—           Скажи хотя бы несколько слов... для подъема массы. У тебя такой авторитет... От нашего монтера все к тебе перебегать собираются. Так скажешь пару слов?

—           Нет. Не умею я говорить... не буду...

Начался митинг. Первым говорил комиссар узла. Коснувшись исторических моментов гражданской войны и Международного положения, он перешел на местные темы, говорил о трудовом подъеме дружины Хмеля, о ее производственных успехах. Назвав фамилии особо отличившихся, он выразил надежду на будущие успехи в деле подъема транспорта и ликвидации разрухи в стране. Кончил комиссар под громкие аплодисменты, после чего духовой оркестр сыграл «Интернационал».

Затем говорил секретарь ячейки, за ним— тэче. От рабочих выступать было некому.

—           Кто еще желает сказать, товарищи? — спросил секретарь ячейки.

—           Придется выступить тебе, агитпроп, — сказал тохо Хмель, стоявшему рядом с ним Сереже Молчанинову.

Сережа взял слово. Оказалось, что этот скромный, молчаливый паренек говорит так же хорошо и складно, как хорошо пропиливал и пригонял металлические детали машины. Слушали оратора с большим интересом. Свое выступление он закончил такими словами:

—           И как добили мы колчаковщину своею собственной рукой, так же победим и разруху. Вот наше пролетарское честное слово!

—           Ура-а-а! — прокатилось по всему депо, и громкое эхо ответило из-под крыши.

—           Кто еще желает держать слово? — спросил секретарь ячейки.

И тут, ко всеобщему удивлению, попросил слова котельщик Касьян. Старик стоял на площадке паровоза и грел спину, прислонясь к горячей стенке топки.

—           Ежели заклепки там или какие швы в котлах— это по нашей части. И это мы враз заклепаем и зачеканим так, что всем буржуям тошно будет. Я кончил, ребятушки!

Старику аплодировали еще больше, чем Сереже, а он стоял на площадке паровоза, ухмылялся и ласково, точно живое существо, поглаживал горячие стенки котла.

—           А теперь будет держать речь застрельщик наших славных дел, командир паровозной дружины Ефим Петрович Хмель,— объявил секретарь ячейки, с усмешкой взглянув на Хмеля.

Раздался взрыв аплодисментов. Оркестр сыграл туш.

Хмель быстро поднялся в паровозную будку и встал на привычное место машиниста. Он передвинул фуражку на затылок, вытер платком вспотевший лоб, хотя в депо было прохладно, и, сильно волнуясь, заговорил:

— Я, товарищи, не собирался выступать, потому что говорить я не мастер, да и не любитель, признаться. В самом деле, для чего говорить, когда все ясно и без разговоров? Наша страна до того разрушена войной, что жить так дальше совершенно невозможно. Значит, надо поднимать сельское хозяйство, промышленность, транспорт. А кто может выполнить эту работу?.. Только мы с вами, весь трудовой народ нашей республики. Товарищ Ленин правильно говорит: мы сами — хозяева своей страны, значит, мы должны изо всех сил крепить ее и защищать. Если многие наши товарищи сложили свои светлые головы на защите Советской Республики, так неужели мы пожалеем свои труды, чтобы по-хозяйски поставить ее на ноги?! У советских людей хорошо устроенные головы и золотые пролетарские руки, которые всё могут сделать. Короче говоря, надо, товарищи, работать и работать, как никогда не работали раньше. Вот тогда снова зазеленеют наши поля, зашумят заводы, побегут поезда, тогда всего у нас будет в избытке и тогда не страшны нам ни черчилли, ни чемберлены, черт их возьми! Словом, я призываю всех честных граждан добросовестно взяться за дело, чтобы поскорее ликвидировать разруху и укрепить нашу Советскую Республику! А последнее слово имеет наш именинник товарный паровоз Еф -35! — закончил Хмель свою речь. Он нажал ручку свистка, и сирена паровоза  издала мягкий звук. Снова раздались дружные аплодисменты.

—           Эй, агитпроп, отворяй ворота! Видишь, скакун рвется вперед! — крикнул Хмель Сереже Молчанинову.

Ворота отворились, и под звуки марша паровоз осторожно, точно боясь оступиться, пошел навстречу седым клубам морозного воздуха.

Рабочие стали расходиться по своим местам, а Хмель тихо повел свой паровоз к контрольному посту, чтобы отправиться на пробу.

В это время, придя к себе в кабинет, секретарь ячейки протирал свои старомодные очки и спрашивал тэче:

—           Так как же, Василий Петрович, можем мы доверять ответственное дело беспартийным?

—           К чему этот вопрос? Как будто я...

—           Как будто ты говорил как раз обратное. Из этого урока мы должны сделать вывод...

—           Вывод ясен: Хмеля надо сделать монтером по ремонту всех паровозов, а его дружину, как свежую струю влить в общую массу рабочих ремонтников, — вмешался комиссар узла.

—           Я не возражаю, — согласился тэче.

—           Еще бы ты стал возражать! Благодаря этому человеку мы в течение месяца увеличили паровозный парк на две единицы! Ты подготовь приказ, Василий Петрович, о назначении Хмеля монтером, а прежнего— к нему в помощники. Раз человек не справляется, нечего нянчиться. А Хмеля нужно окружить вниманием и оказывать ему всякую помощь, — приказал комиссар.

—           И надо будет сделать так, чтобы этот мужик стал большевиком. Впрочем, это я беру на себя, — заключил секретарь ячейки.

А Хмель в это время уже докладывал дежурному по станции о том, что он готов следовать и не одиночным паровозом, как обычно делалось при обкате паровоза после ремонта, а с нормальным составом. Старый служака-дежурный по станции хорошо знал работу Хмеля и охотно согласился. Через полчаса Хмель повел тяжелый поезд на Бисер.

Станция Бисер оказалась забитой составами вагонов из-за отсутствия паровозов, и Хмель согласился без отдыха увести свой поезд до станции Чусовской. Обратно в Тагил на своем абсолютно исправном паровозе он приехал ровно через двое суток.

Начальство встретило Хмеля с некоторым неудовольствием.

—           Ведь твоя дружина два дня работала с половинной нагрузкой, — упрекнул его тэче.

—           Зато я работал с учетверенной, — буркнул Хмель, вытирая почерневшие от грязи руки.

—           Нет, в самом деле! Ведь ребята только разбирают очередной паровоз. Тебе надо теперь всем ремонтом руководить.

—           То есть как это так? — не понял Хмель, удивленно подняв черные брови.

—           Так. Об этом уже приказ имеется.

—           О чем? Какой приказ?

—           О назначении тебя монтером всего депо.

—           Кто этот нелепый приказ издал?

—           Я, согласовав его с комиссаром узла и парторганизацией. Но почему нелепый?

—           Все-таки надо бы и со мной согласовать, поскольку меня вплотную касается это дело. Да и какой я монтер? Нет, я не согласен. Ведь мы условились: я отремонтирую одну машину и сам на ней ездить буду.

—           А ты отремонтировал две, за что тебе большое спасибо. И отремонтируешь еще множество,— усмехнулся тэче.

—           Так вы что: в самом деле? — спросил Хмель, сердито взглянув на тэче.

Начальник депо раскрыл растрепанную папку, которую держал подмышкой, достал серую бумажку и молча протянул машинисту.

—   Ловко! «Назначить монтером депо»! — Хмель тихо свистнул, тряхнул головой и категорически заявил: — Не пойду!

—           Может быть, надумаешь? — усмехнулся начальник депо.

—           Я уже надумал, только не это.

—           В таком случае сходи в ячейку, поговори с Конопатовым.

—           Зачем мне туда идти? Я — беспартийный и заявляю о своем отказе вам — моему начальству.

—           А я, как член партии, все вопросы согласовываю с секретарем ячейки. Мы предвидели, что ты будешь артачиться. Поэтому в случае отказа он просил тебя зайти к нему для вразумления.

—           Ну, раз так обстоит дело — пойду вразумляться.

Секретаря ячейки Хмель встретил в коридоре.

—           A-а, забурова, здравствуй! — приветствовал Хмеля секретарь, схватив его лоснящуюся черную руку — Ты, где задержался? Что-нибудь неблагополучно? Впрочем, что мы тут? Пойдем ко мне.

Они вошли в кабинет.

—           Садись, рассказывай. Устал здорово? А?

—           Из сорока восьми часов работы задержался на восемь часов в Чусовской, чтобы отоспаться и отдохнуть. А остальное — благополучно, — ответил угрюмо Хмель.

—           Ты почему такой сердитый? Закуривай, мне легкого дали малость.

Хмель неохотно набил трубку табаком и закурил.

—           Почему невеселый такой? — переспросил секретарь.

—           Не с чего особенно-то веселиться. Устал, как кляча, а голоден, как волк.

—           У меня где-то хлеб остался.

Секретарь достал из ящика стола красный платок, развернул его и подал Хмелю краюшку черного черствого хлеба.

—           Жуй, замори червяка!

—           Я домой сейчас. Моя половина, наверное, получила паек — накормит.

—           Получила. Потеряла тебя, приходила справляться. Да ты ешь хлеб-то. Все равно у меня остается.

—           Я вижу, что ты разжирел. Ну, ладно. Съедим пополам.— Хмель достал из кармана большой складней нож и разрезал краюшку надвое.

—           Вот и великолепно! Ба! Да у меня еще луковица имеется, вот она! Режь и ее пополам. И будет закуска, как у графа Шувалова!

Оба с аппетитом принялись есть.

—           Ты что, по делу какому-нибудь пришел или просто информировать? — спросил секретарь, жуя черствую корку.

—           По поводу приказа хочу говорить.

—           Какого? — секретарь спустил очки со лба на глаза и внимательно посмотрел в лицо Хмеля.

—           О назначении меня монтером.

—           А что такое?

—           Я не хочу быть монтером.

—           Почему?

—           Потому что меня более удовлетворяет работа машиниста.

—           Мы знаем, где тебе лучше и полезнее работать.

—           Но с желанием-то людей все-таки считаться нужно?

—           Конечно, конечно, в пределах возможного. Я бы, например, тоже хотел работать где-нибудь за ветром, скажем, машинистом водокачки. Спокойнее и ответственности меньше. Но советская власть ставит меня туда, где для нее это выгоднее.

—           Ты — другое дело.

—           А в чем разница? Графы да князья мы с тобой одинаковы. Вот посмотри — еще не сошли признаки благородного-то происхождения, — секретарь показал мозолистые ладони.

—           Я — беспартийный.

—           Это твой недостаток, если можно так выразиться.

—           Кроме этого, у меня много других недостатков. Но мы уклонились от сути вопроса. Я заявил тэче и тебе заявляю, что монтером работать не хочу и не буду. Ведь мы же условились: я ремонтирую один паровоз и работаю на нем машинистом. А теперь что же получается?!

—           Так нужно, дорогой мой! Нельзя отказываться.

—           Я все-таки отказываюсь...

Конопатов медленно снял свои старомодные очки, протер их красным платком из-под хлеба, надел на глаза и долго молча рассматривал усталое и грязное лицо Хмеля.

—           Ты это серьезно? — спросил он, наконец.

—           Вполне серьезно.

Секретарь помолчал еще и тихо спросил:

—           Есть такая штука, диктатурой пролетариата называется. Тяжелая штука. Ты о ней слыхал?

—           Ты в утэчека меня отправить хочешь что ли? — спросил, в свою очередь, Хмель.

—           Об утэчека я не сказал ни слова.

—           Так чего же ради диктатурой меня пугаешь?

—           Это я у тебя научился.

Хмель с недоумением посмотрел в лицо Конопатова. Лицо было обыкновенно, худое, усталое, с прорастающей седоватой щетиной. Только за стеклышками очков поблескивали озорные глаза.

—           Не понимаю, о чем ты...

—           Ты Костю Лямкина в депо чем загнал? — спросил секретарь и весело засмеялся. Хмель вспомнил разговор с Лямкиным на толкучке и тоже не сдержал улыбки.

—           Вот что, Хмелюшка, когда бывает нужно, то помогает нам и утэчека, — мягко и уже серьезно заговорил Конопатов, свертывая папироску. — Тебя же никто пугать не собирается. У тебя хорошая голова и ты понимаешь, в каком тяжелом положении находится наш транспорт. Ты прекрасно выдержал экзамен. Настроил дело, колеса закрутились — спасибо! Народ под твоим началом хорошо начал работать... А теперь представь картину: ты уходишь, с таким трудом настроенное дело разваливается, народ кто куда — и всё насмарку. Что же, хорошо это? Нет, Ефим Петрович! Нельзя отказываться! Вот кончится Гражданская война, восстановится наше народное хозяйство — тогда можешь пойти в машинисты, если к тому времени не станешь начальником депо. Так, мой друг. Иди сейчас домой, отдыхай, а завтра в депо, на работу, — закончил секретарь и дружески похлопал Хмеля по плечу.

—           Д-да... значит, напросилась резвая кобылка в тяжелый воз, — сказал Хмель, и устало поднялся с табурета. Надев свою неизменную фуражку, он собрался уходить.

—           Ну, пойду я. Спать, страшно хочется...

—    Иди, отдыхай, Ефим Петрович, набирайся сил. Работы у нас великое множество. До свиданья!

Секретарь ячейки обеими руками пожал руку Хмеля.

 


  • 0

#35 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 18 Январь 2019 - 19:41

Глава тридцать пятая

Была весна 1921 года. Раннее тепло и обильные дожди разбудили природу, и она торжественно праздновала свое обновление. Ласково грело солнце, буйно поднималась трава, зеленели деревья, как-то особенно радостно щебетали птицы. Точно в награду за прошлогодний неурожай всё пышно росло, цвело и благоухало, обещая хороший урожай.

Но эта благодатная весна не видела человеческих радостей. Измученные голодом люди двигались точно страшные тени, худые и молчаливые. Хлеба не было, и люди ели, как лакомство, жмыхи, ели мякину, корни и листья деревьев, траву, лишь бы обмануть желудок. В паническом страхе перед голодом бежали люди с насиженных мест. Поезда и вокзалы переполнились беженцами, переселенцами.

Советское правительство принимало экстренные меры по борьбе с голодом.

Крестьяне выбивались из последних сил, стараясь чем-нибудь засеять пустующие поля, огороды, но никто не был уверен, доживет ли он до нового урожая.

В ясный весенний день Аркадий Прибоев вернулся в родной Тагил. Выйдя на шумный перрон из тесной теплушки, он остановился и долго рассматривал знакомую станцию.

На нем была поношенная одежда красноармейца, на плече — скатка шинели, за спиною — небольшой вещевой мешок. Аркадий очень устал, но глаза его светились радостью на похудевшем лице.

Перрон кишел народом, как потревоженный муравейник. Одни шумно вылезали из теплушек, другие силой занимали в них места, лезли с корзинами, мешками, чемоданами, кошолками и прочей ручной тарой мешочничества.

Окинув взглядом перрон, пассажирское здание, железнодорожные пути, по которым когда-то ездил на паровозах, Аркадий внимательно посмотрел на паровозное депо. Это неприглядное, закопченное дымом здание потянуло к себе, и Аркадий, постояв минуты две на перроне, направился туда.

Здесь чувствовалась жизнь. Стучали молотки, скрипели напильники, в механической шелестели ремни токарных станков, из кузницы доносился звон молота о наковальню. Аркадий слышал это еще при входе и радовался за своих земляков. У депо стояли два паровоза — «овцы», правда, очень невзрачные, грязные, растрепанные, но на парах, готовые к действию.

Аркадий остановился, рассматривая паровозы.

—           Что смотришь, товарищ? Не работу ли подыскиваешь, случайно? — спросил вышедший из-за паровоза человек с железными очками на лбу.

—           Надо будет, так приду и на работу. А пока присматриваюсь.

—           Приходи, нам работники нужны, — сказал человек в очках, оглядывая красноармейца с ног до головы. — Ты что — из армии? Демобилизовался?

—           Да, только что с поезда.

—           Откуда родом?

—           Здешний, домой приехал.

—           Вот и прекрасно. Поступай к нам в депо, нам люди нужны. Если есть желание да старание — специальность приобретешь. Я в тебе примечаю хорошую жилку: с поезда, с котомкой за плечами и уже к делу приглядываешься. Хорошая примета.

Аркадий улыбнулся.

—           Я серьезно говорю. Подумай и забегай. Заходи прямо в партячейку, спроси секретаря. Моя фамилия — Конопатов. Договорились?

—           Почти.

—           Я буду ждать, — сказал Конопатов и подал Аркадию руку.

«Какой хороший дядька», — подумал Аркадий, провожая взглядом уходящего секретаря.

Зайдя в цех подъемочного ремонта, Аркадий увидел паровоз, высоко поднятый на домкратах. Вокруг него работали незнакомые люди. В простенке между окнами висела пестро разрисованная стенная газета «На подъеме». Аркадий подошел к газете, стал читать. В середине листа красовался вздыбленный паровоз, а верхом на нем сидел страшный, как сказочный Черномор, с длинными полтавскими усами монтер депо — Хмель. Лихой наездник безжалостно терзал своего стального скакуна большими шпорами и стегал казацкой плетью.

Аркадия насмешил этот веселый шарж на старого приятеля и несколько озадачил.

«Как же Хмель сделался монтером?» — подумал он.

—           Ты, брат, не к нам ли на работу направлен? — спросил подошедший сзади Хмель. Но, увидя свежую стенгазету, он оставил красноармейца в покое.

—           Ах, подлец! Ах, черти полосатые! Это опять Сережка! Ну, подожди, я ему... — ворчал и ухмылялся Хмель, разглядывая собственное изображение.

—           Что ты ему сделаешь? — спросил Аркадий, повернувшись на звук знакомого голоса.

—          Аркадий! Ты?! Откуда? Вот встреча! — воскликнул Хмель и стиснул друга в крепких объятиях.— Ты когда приехал?

—           Только что; еще и поезд у перрона стоит.

—           С каким же ты прибыл?

—           С пятьсот веселым, — усмехнулся Аркадий.

—           Ну, как ты, демобилизовался? Навсегда приехал?

—           Вроде того.

—           Значит, с поезда и прямо в депо?! Вот чудак-то! Хотя и я почти так же. Что же я хотел еще сказать? Эх, поговорить-то много надо... Знаешь что? До конца смены осталось еще три часа. Ты подожди минут пять, я сбегаю доложусь тэче, дам кой-какие указания слесарям и хоть раз в жизни уйду с работы пораньше. По случаю твоего приезда, я думаю, можно.

Хмель исчез и вернулся только через полчаса.

—           Задержал я тебя... Еле вырвался. То да се, а время летит. И так все дни. Мне кажется, что какие-то короткие часы и дни нынче стали. Ну, идем скорее, пока меня не задержали. Насмотришься еще, успеешь. Вот радость будет для Авдотьи! — говорил Хмель, возбужденный встречей.

Миновав сеть железнодорожных путей и здание вокзала, они медленно шли по тихим зеленым улицам Вересовника, не переставая разговаривать.

—           Вот она, избушна на курьих ножках. Стоит по-прежнему, покосившись вправо, — взволнованно сказал Аркадий, приближаясь к родной избенке.

—           Почему бы ей не стоять?

—           Я думал... что она уже развалилась...

—           Увидели! Увидели! Смотри, как заметались! — сказал Хмель, широко улыбаясь.

В маленьком открытом оконце показались одновременно лица Авдотьи и Нины. Через минуту Нина выбежала из ворот и, обливаясь слезами, повисла на шее брата.

—           Приехал... приехал, злодей, а мы уж думали... ах, ты... — шептала девушка, вытирая слезы.

—           Ненастье при голубом небе и ярком солнышке,— рассмеялся Аркадий и крепко-крепко поцеловал сестру.

—           Пойдем, пойдем в избу, там перед мамой отвечать будешь, — смеясь и плача, говорила Нина и тянула брата за руку.

—           Что ты меня, как слепого, волокешь? — шутя отбивался Аркадий.

Авдотья тоже появилась в воротах с сияющим от счастья лицом.

—           Соколик мой ясный! Дождались мы тебя, слава богу! Уж мы не чаяли увидеться... — тихо говорила мать, а обильные слезы струились из ее сияющих глаз.

—           И ошиблись. Вот я приехал, и мы увиделись. Здравствуй, мама! — Аркадий расцеловал мать.

Они вошли в прохладную избенку. Аркадий скинул с плеч скатку, снял мешок и сел на лавку к столу. Хмель сел напротив.

—           Похудел ты, Аркаша, — сказала мать, вытирая слезы. — Почему ты худой такой?

-             Я на войне был, мама,— просто объяснил Аркадий.

—           Почему письма не писал?

-         Должно быть, не доходили письма... Да и писать часто некогда было. Я на бронепоезде  служил последнее время. Во время боев не до писем, конечно, а между боями машину ремонтируешь. Всегда не хватало времени, - неторопливо говорил Аркадий, оглядывая родную избенку, точно желая отыскать в ней что-нибудь новое.

—           Так я тебе и поверила... Сердца у тебя не хватало, а не времени, — упрекнула сестра, стараясь напустить на себя сердитый вид.

—           Ошибаешься, Нина. Вот оно, стучит понемногу,— возразил Аркадий, прижимая руку к груди.

—           Стучит для каких-нибудь других надобностей.

Хмель молча наблюдал картину семейной радости и, наконец, не выдержал:

—           Хорошо! Хорошо видеть человеческую радость! — Он встал со скамейки, собираясь уходить.

—           Хорошо, а сам убегаешь куда-то, — заметила Авдотья.

—           Хочу сбегать к своей Ренцивене прекрасной. Доложусь, умоюсь, переоденусь и прибегу сюда, — сказал Хмель.

—           Не забудь, не убеги в депо по ошибке, — пошутил Аркадий.

—           Не ошибусь... У тебя, Авдотья, найдется что-нибудь покормить парня с дороги? — спросил Хмель, останавливаясь у порога.

—           Не густо, но кой-что есть, — ответила Авдотья, начиная хлопотать у печи.

—           Так... Я через часок вернусь, — сказал Хмель и вышел из избы.

Через час он, действительно, вернулся, чистый, выбритый, одетый в украинскую рубаху «с петухами». В руках он держал мешочек муки.

—           Ой, какой щеголь! Прямо — украинский парубок!— удивилась Нина, давно не видевшая Хмеля в чистом костюме.

—           Ну, парубок я перезрелый. Авдотья, убери-ка вот это, — сказал Хмель, подавая мешок.

—           Что такое?

—           Мешок. Неужели так мал, что не видишь?

—           Что за мешок? Для чего это?

—           Мешок обыкновенный. В мешке мука. Употребляется в пищу. Бери, не то брошу.

—           Для чего ты, в самом деле, столько муки принес?— смутилась Авдотья.

—           Подкорми парня. Видишь, какой он прозрачный. Бери!

—           У самого ведь не бог знает какие запасы.

—           Возьми, мама, соберусь с силами — рассчитаюсь,— вмешался Аркадий, чтобы кончить спор.

Авдотья поблагодарила Хмеля и убрала мешок.

—           А ты, Ефим Петрович, в самом деле разоделся, как на свадьбу, — заметил Аркадий, рассматривая Хмеля.

—           Моя Никаноровна тоже удивилась. Как, дескать, это так, столько времени безвыходно живу в депо, а тут вдруг явился домой раньше срока, по-человечески вымылся и переоделся в чистый костюм? Объяснил, что ради такого случая я бы на сутки остановил работу всего узла, будь моя власть, — посмеиваясь, говорил Хмель.

—           Как это ухитрились снять тебя с паровоза и в депо посадить? — полюбопытствовал Аркадий.

—           Ухитрились. И произошло это как-то незаметно, — стал объяснять Хмель.— Приехал из Сибири, вижу плохо дело в депо. Взялся восстановить один паровоз, чтобы самому на нем ездить. Между прочим, наша «Жанна»-двухсотка попалась. А потом «Декапод» пришлось восстанавливать. Тоже сам ездить на нем собирался. Сколотил боевую дружину, и дело пошло. Работать, смотрю, некому. Просить стали. А потом вдруг приказ, и сделали меня монтером всего депо. В общем, закрутило меня это дело... Правда, туго бывало, особенно на первых порах. Со временем считаться уже не приходится. Словом, втянулся, и ничего. Особенно не ругают. Есть тут у нас одни приезжий, питерский, секретарем ячейки работает. Такой въедливый мужичонко, на удивленье. Так он тебя обойдет, так уговорит — просто невозможно отказаться.

—           Бородка клином, в очках, Конопатов? — спросил Аркадий.

—           Он самый, с бородкой, в очках. А ты откуда его знаешь? — удивился Хмель.

—           Сегодня в депо он меня на работу зазывал. И даже квалификацией соблазнял; видать, хороший товарищ.

—           Во-во, он так и действует, глаз на людей у него верный. Хороший мужик, помогает в работе. Вот так и спешился я с паровоза. Ну, а как ты жил в это время? Позволь, сколько же времени мы с тобой не виделись? — спросил Хмель.

—           Почти два года.

—           Колчаковцев выгнали в середине девятнадцатого, теперь середина двадцать первого... да, правильно. Так расскажи, что ты делал в это время, как жил? — спросил Хмель, раскуривая трубку.

—           О чем рассказывать? Воевали с буржуями, интервентами, делали, что нужно было, — ответил неохотно Аркадий.

—           Ну, ты все-таки расскажи подробнее обо всем, начиная с ухода из Тагила.

—           Тогда, после смерти Макара Иваныча, мы с Ленькой решили фронт не переходить, а до прихода наших заняться кой-каким делом. Для начала пустили под откос эшелон какого-то колчаковского генерала, да без толку. Оказалось, что генерал поспешил в автомобиле в Омск и в это время уже в Иртыше галифе полоскал. Затем спустили еще один воинский поезд и еще кой-что по мелочам. Потом надоело быть кустарями-одиночками, и мы перешли фронт. С полгода, кажись, воевали в пехоте, а после этого нас забрали на бронепоезда. Эх, и хорошая машина была у меня под броней! — просиял Аркадий, охваченный воспоминанием. — «Овечка» — Ов-1515! Я ее так отрегулировал, что совершенно не имела мертвых положений. В любом случае с дыбов брала. А ведь это очень важно. Здорово жаль машину.

—           Когда привыкнешь к машине, всегда бывает жаль с ней расставаться, — подтвердил Хмель.

—           Расставаться уж было не с чем. Разбили мою машину и весь поезд расхлестали.

—           И большое дело было?

—           Не столько большое, сколько неприятное. Нас окружили и стали бить из своего бронепоезда. Это произошло на крутом повороте и на малой дистанции, так что они прямой наводкой били. А у нас, как назло, вышли все боеприпасы, и они в течение пяти минут разбили две наших площадки. Командира бронепоезда убило осколком. Комиссар стоял на паровозе, рядом со мной— его контузило. Выхода не было, кольцо стягивалось. Комиссар приказал мне прорваться, а если разобран путь или еще что-нибудь такое, то прямым сообщением в рай, но ни в коем случае не сдаваться. А в этот момент они мне разбили левый цилиндр. Вторым снарядом попали в паровозную будку — слабовата была броня. Тут вторично ранило комиссара и скосило помощника с кочегаром. Мне плечо обожгло; вижу, в крови, а в чьей — не разберу. Ну, разогнал я своего инвалида до бешеной скорости, хотя и на одном цилиндре. Из левого разбитого цилиндра валил пар, и это создавало маскировку. Голова была в сплошном тумане, от потери крови, должно быть. Каким чудом прорвались к своим — до сих пор не понимаю. С броневика меня сняли, точно барышню, в обмороке. Только через сутки в госпитале очухался. Писали об этом в газете, героем называли. И вот... — Аркадий достал из вещевого мешка какой-то узелок, развязал его и подал Хмелю изящную бархатную коробочку малинового цвета. — Получил за это дело...

—           Орден Красного Знамени! — воскликнул Хмель, раскрыв коробку и обводя всех удивленными глазами. — Вот так сын у тебя, Авдотья! Какой молодчина! А?

—           Значит, в деда Иосифа пошел, — не без гордости сказала Авдотья, ласково взглянув на Аркадия.

—           Да, только в новом варианте. Тот был представителем гвардии царской, а этот — пролетарской. Молодчина, молодчина, Аркадий. Поздравляю!

Хмель крепко пожал руку своего молодого друга.

—           Так ты на бронепоезде был машинистом и право управления имеешь? — спросил Хмель.

—           Имею. В Москве вместе с Ленькой экзамен держали.

—           Кстати, где Ленька? Он жив-здоров?

—           Наверное. Не так давно мы с ним в одном депо котлы своих броневиков промывали. С тех пор Ленька не был в боях. Думаю, что скоро и он приедет: сейчас железнодорожников демобилизуют в первую очередь.

—           Прошу за стол, будем обедать, — объявила Авдотья.

Аркадий скинул гимнастерку, умылся, и все сели за стол.

—          Куда думаешь теперь устроиться на работу? — спрашивал Хмель.

—           Надо отдохнуть немного. А потом посмотрю, что и как. Наверное, машинистом поеду.

—           А может быть, ко мне на подъемку пойдешь? Мы бы с тобой хорошо завернули дело.

—           Ага, так мука-то в виде аванса? Мама, выгребай обратно муку, — рассмеялся Аркадий.

—           А ну вас, с пустыми разговорами, — обиженно отмахнулся Хмель.

-              Дай мне малость опомниться, Ефим Петрович. Работать я буду и, конечно, на транспорте, как обещал Конопатову,

—           Я знаю, что от паровозов не убежишь. Но ездить сейчас очень плохо. Машины разбиты, топливо — свежесрубленные дрова, смазка — дрянь; ведь тут до того доходило, что дегтем паровозы смазывали. Поэтому я и зову тебя на подъемочный. Там интересная работа.

—           Дай отдохнуть парню, неугомонный ты человек,— сказала Авдотья с легкой обидой.

—           Молчу, молчу, — замахал обеими руками Хмель и собрался уходить.

—           Куда спешишь? Посиди еще, расскажи новости,— пытался задержать его Аркадий.

—           Мне надо в депо заглянуть, дело есть.

Хмель ушел.

—           Как вы здесь жили без меня, мама? — спросил Аркадий мать и сестру.

—           Всякое бывало, сынок, — ответила Авдотья.— Теперь всем живется очень тяжело. Но мы жили лучше многих. Нина у нас — золотые руки. Шьет всё время - тем и кормимся. Кроме того, за тебя красноармейский паек получали.

—           Выдавали регулярно?

—           Нельзя пожаловаться. Спасибо, заботились.

—           А ты как живешь, Нина?

—           Так же, как мама, — ответила сестра.

—           Ой ли? Сомнительно.

—           Не сомневайся. Разве что богу не молюсь.

—           Ходишь куда-нибудь?

—           Редко. Некуда, да и некогда ходить-то.

—           О Пихтиных что-нибудь знаете?

—           А что?

—           Где они живут теперь?

—           Здесь, в Тагиле. Да, они ведь без тебя приехали!

—           Они приехали?! Когда?

—           Вскоре после прихода наших. Во время эвакуации жили в своем Нижнем Новгороде. Ой, как они плакали на могиле Макара Ивановича, когда вернулись. Да и теперь постоянно плачут.

Аркадий помолчал, разглядывая сестру и удивляясь, как она сильно изменилась. За два года разлуки Нина стала взрослой девушкой, но была всё такой же стройной, легкой и быстрой в движениях, рассудительной в разговорах.               

—           Как они живут, Пихтины?

—           Живут. Мы с Марфой Ильиничной опять вместе шьем, а Саша... Ты знаешь, кем теперь Саша? Она — секретарь райкома комсомола! Авторитетная! О тебе постоянно справляется, а что я могла ей сказать...

—           Ну, а как тагильская молодежь живет?

—           Немножко лучше, чем было до революции. Хулиганства меньше стало.

—           Это потому, что с продовольствием плохо и водки нет.

—           Вы с Ленькой и трезвые хулиганили хуже пьяных. Нет, не поэтому. Саша говорит, что теперь люди лучше становятся.

—           А ты сильно изменилась, Нина. Похорошела, интересная стала.

—           Незаметно. Не с чего хорошеть-то.

—           Что, очень трудно с продовольствием?

—           Нелегко. Но мы с Марфой Ильиничной выкручиваемся. Нет заказов на одежду, мы тряпичные туфли шьем. Берут нарасхват. Тем и кормимся.

—           Кто из знакомых в Тагиле живет?

—           Тагил велик. Разве всех вспомнишь. Да и выхожу я редко. С утра до вечера за машинкой. А так... вот некоторые знакомые парни из Красной Армии вернулись. Некоторые на курсы, на учебу уехали. Учатся. Кой-кто из благородных в Тагиле появился. Живут получше нашего, хотя и ничего не делают, а только морщатся от советской власти, как от лимона.

—           Кто, например? — не понял Аркадий.

—           Ванда Брониславовна с мамашей, например,— ответила Нина с усмешкой.

—           Это интересно. А старый и молодой паны Броневские?

—           Тех не видно. С белыми отступили, будто бы в Америку уехали. Конечно, наши бы их по голове не погладили: старый-то был каким-то большим железнодорожным начальником у Колчака, а молодой... сам зияешь.

—           Гладкой дороги обоим, — усмехнулся Аркадий.

—           А Ванда Брониславовна по-прежнему с Сергеем Дробининым крутит. И удивительно, что голод этаких не касается! Как они ухитряются обманывать советскую власть — прямо не понимаю.

—           Временное явление. Потом поймешь, — сказал Аркадий тоном, требующим изменения темы.

—           Как же мы жить будем, сынок? — спросила озабоченно Авдотья.

—           Будем жить лучше многих, — пошутил Аркадий, повторив фразу, сказанную матерью.

—           Время-то больно тяжелое. Люди мрут, как мухи. Вчера человек ходил и будто ничего, а сегодня глядишь— к вечеру гроб заказывают, — вздыхала Авдотья.

—           Положение тяжелое, это верно. Но скоро будет легче, — уверенно заговорил Аркадий. — Этот год даст хороший урожай, и тогда быстро направятся дела. А пока... будем работать, мама. У нас не семеро по лавкам, как говорится. Проживем! — бодро закончил он. В этих простых и немногих словах сына мать почувствовала веру в будущее, и ей сделалось радостно и легко.

 


  • 0

#36 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 596 сообщений

Отправлено 19 Январь 2019 - 20:53

Глава тридцать шестая

Под вечер следующего дня Аркадий отправился навестить Пихтиных. Он тихо вошел в открытую дверь и остановился у порога.

Марфа Ильинична и Нина работали и за шумом швейных машин не слышали его шагов. Аркадий долго рассматривал склоненную над работой голову Марфы Ильиничны, удивляясь происшедшей перемене; открытая голова женщины была вся белая, точно вылитая из нового серебра.

—           Вот он, пришел, — сказала Нина, увидя брата.

Марфа Ильинична резко повернулась на стуле и быстро встала навстречу гостю.

—           A-а, Аркадий. Здравствуй, здравствуй, дорогой гостенек! Я тебя давно поджидаю. Проходи скорее, садись! Не узнаешь, что ли, меня, старуху?

Аркадий продолжал стоять у порога, рассматривая Марфу Ильиничну. Лицо ее было бледное, похудевшее, с печатью пережитых страданий. Полные грусти глаза, темные подглазицы, преждевременные морщинки и какая-то скорбная улыбка — всё это, в сочетании с седыми волосами, напоминало Аркадию что-то мученическое, иконописное.

—           Здравствуйте, Марфа Ильинична! — сказал, наконец, Аркадий, протягивая руку — А почему же мне вас не узнавать, Марфа Ильинична?

—           Меня теперь многие не узнают. Изменилась я очень. Всех нас изменяет время. Вот и ты не цветешь, Аркашенька, как я погляжу. Вон, какой худой стал! — говорила Марфа Ильинична, в свою очередь, рассматривая молодого человека.

—           Я с войны, Марфа Ильинична. Был немножко ранен, валялся в госпитале, не от чего мне особенно-то расцветать, — сказал Аркадий.

—           Ну, садись, садись скорее, отдыхай! Ниночка, по случаю прихода дорогого гостя свертывай наше производство. Убирай всё с глаз долой!— приказала Марфа Ильинична, поспешно уходя на кухню.

—           Мы и без гостя можем закончить. Сегодня неплохо поработали, — заметила Нина, вставая из-за машины.

Она быстро убрала в шкаф работу, закрыла машины блестящими колпаками, задвинула в угол и замела разбросанные по полу лоскуты.

Аркадий наблюдал за ловкими движениями сестры, находил в ней много перемен и думал о словах Марфы Ильиничны: «всех нас изменяет время».

—           Теперь она вся исхлопочется из-за тебя, — проговорила с неудовольствием Нина.

—           А ты скажи ей, чтобы она не хлопотала — не велик фон-барон приехал, — посоветовал Аркадий.

—           Разве она послушает? Ты знаешь, какая она.

—           Я по привычке самоварчик раздула. Ты, Ниночка, занимай здесь гостя, а я уж там похлопочу, — сказала появившаяся в дверях Марфа Ильинична.

—           Пожалуйста, не хлопочите, Марфа Ильинична, — сказал ей Аркадий, но гостеприимная хозяйка молча махнула рукой и снова исчезла.

Скоро на столе появились клокочущий самовар, чайная посуда, хлеб и большая сковорода с шипящей яичницей.

—           Подсаживайтесь, товарищи, — пригласила Марфа Ильинична, продолжая хлопотать у стола.

—           Марфа Ильинична, где же Саша?— задал Аркадий давно беспокоивший его вопрос

—           Саша теперь с утра до вечера на работе, — ответила Нина.

—           В таком случае лучше подождать бы ее, — заметил Аркадий.

—           Сашу ждать нечего. Что-что, а кушать она приходит аккуратно. Сейчас она прибежать должна, — проговорила Марфа Ильинична, взглянув на старинные стенные часы.

—           Ведь Саша еще не знает о твоем приезде, Аркадий, — добавила Нина.

—           Разве ты ей утром не сказала?

—           Она уже упорхнула, когда я сюда пришла. Я запоздала немножко сегодня, — ответила Нина.

—           То-то будет рада наша стрекоза... Однако вы мне  зубы не заговаривайте. Садитесь живо за стол, — спохватилась и строго приказала Марфа Ильинична.

В это время хлопнули ворота, из сеней донеслись поспешные шаги Саши и ее приятный мелодичный голосок:

«В бой ро-ко-вой мы всту-пи-ли с врагами...»

—           Опять «в бой роковой вступила с врагами», — сказала Марфа Ильинична, с улыбкой прислушиваясь к голосу дочери.

—           Уф, жара сегодня и в природе, и на работе. Мама, Ниночка, вы живы, не растаяли от жары? — громко спросила Саша из передней.

—           Живы. Иди скорее, чай пить ждем, — ответила Марфа Ильинична.

—           Чай пить — не дрова рубить, лечу с удовольствием,

Опять послышались четкие шаги и бодрая песня:

«Нас е-ще су-удь-бы без-вест-ные ждут».

Саша вошла в комнату строевым шагом и резко остановилась, увидев гостя. Она мгновенно вспыхнула, тряхнула своими кудрями и бросилась к Аркадию.

—           Аркадий! Господи, боже мой! Может быть, ты и существуешь...

Аркадий схватил руки девушки и привлек ее к себе. Саша прижалась щекой к груди парня и снизу вверх смотрела в его лицо, а он ласково гладил ее черные кудри.

Они стояли так несколько минут, пока Нина не пошутила:

—           Зажмурься, Марфа Ильинична, они сейчас целоваться будут!

—           Можно и не зажмуриваться, только смотреть сквозь пальцы, — сказал с улыбкой Аркадий,

—           Как тебе, Нина, не стыдно! — смутилась Саша и отошла от Аркадия.

—           Ну, поздоровались, пожалуйте к столу. Яичница стынет, — пригласила Марфа Ильинична, чтобы сгладить неловкость положения.

Саша почти ничего не ела, она всё рассматривала Аркадия, засыпая его вопросами.

—           А все-таки не писать столько времени — это нехорошо. Нехороший ты, Аркадий, — заключила она.

—           Не очень хороший, это верно, Саша, но учти, что я был на войне. А на войне много извиняющих причин. Ничего, я теперь постараюсь искупить свою вину, — оправдывался Аркадий, глядя на Сашу и ласково улыбаясь.

—           Жаль, что ты не комсомолец, я бы тебе за это большую нагрузку дала.

—           Будь спокойна: нагрузкой не обидят по партийной линии, — усмехнулся Аркадий.

—           Ты знаешь, Саша, у Аркадия орден. Пожалуй, теперь будет нос задирать, — сообщила Нина подруге.

—           Орден? Какой? — горячо спросила Саша, глядя на Аркадия.

—           Никакой. Она сочиняет, — отмахнулся Аркадий.

—           Орден Красного Знамени, вот какой! — гордо заявила Нина

—           Орден Красного Знамени? Серьезно, Аркадий?! I Вот здорово! Очень рада, поздравляю! Выходит, что поцеловать-то тебя следовало? Правда, ведь, мама? — проговорила Саша, крепко пожав руку Аркадия.

—           Вот отыскивай скорее повод, да еще разрешение у мамы спроси, — с усмешкой сказала Нина.

—           К сожалению, вы это делаете без разрешения  мам, — улыбнулась Марфа Ильинична.

—           Мамочка, а вы в свое время—только с разрешения? — спросила Саша.

Марфа Ильинична молчала, думая о чем-то другом.

—           А, мамочка? — переспросила Саша.

—           Да и мы тоже без разрешения, чего уж греха таить, — призналась Марфа Ильинична под общий смех молодежи.

Они беседовали целый вечер и все чувствовали, что о  главном и самом важном еще не говорили, а касаться этого главного было больно и тяжело. Наконец, Марфа Ильинична не выдержала и обратилась к Аркадию:

—           Расскажи, Аркаша, как всё это произошло?

—           Тяжело говорить об этом, Марфа Ильинична, — сказал Аркадий, устало потирая лоб.

—           Ничего, Аркашенька, расскажи. Всё уже пережито, выстрадано... Расскажи, родной.

—           Что же рассказывать? Боролись мы, Марфа Ильинична, честно, по-большевистски. Мы выполняли нашу задачу, как умели, как учила партия. Работу мы сделали бы и лучше, с меньшими потерями или вовсе без потерь, если бы не предательство. Даже, когда мы были в колчаковском застенке, накануне расстрела, Макар Иванович не терял головы и всё время учил нас. И то, что сейчас я нахожусь здесь, вместе с вами, это тоже его заслуга. За всё ему большое спасибо и вечная память, — проговорил Аркадий и тяжело вздохнул.

—           Скажи, Аркадий, нас с Сашей он вспоминал когда-нибудь, хоть изредка? — спросила Марфа Ильинична, пристально глядя в лицо Аркадия.

—           Он очень тосковал, но тщательно скрывал это. Только ночью, накануне расправы, он в темном углу камеры рассказывал мне о своей тоске. Он жалел о том, что «испортил» вашу судьбу, Марфа Ильинична, что с ним вы не видели радостей, не видели светлых дней... Он очень любил вас и Сашу, очень жалел, беспокоился. Видимо, у него было нехорошее предчувствие. Он сказал мне тогда: «Ты покрепче меня, Аркаша, ты вырвешься, я знаю это, так расскажи обо всем жене и дочери. Пусть простят меня, пусть не горюют...».

Марфа Ильинична пристально смотрела в лицо Аркадия и не замечала, как по щекам ее текли горячие слезы.

—           Мамочка, не надо, — прошептала Саша, тихо целуя мать в бледную щеку, и вышла из-за стола.

—           Как странно! Тогда, Аркадий, ты неожиданно принес нам весть о последних минутах Макара Ивановича перед арестом в пятом году и вот теперь... Только теперь уж он к нам не вернется... Оттуда не возвращаются...— прошептала Марфа Ильинична.

Саша вернулась и села за стол на прежнее место. Она  держала в руке скомканный платочек и молча вытирала  свои грустные, как у отца, глаза.

Долго стояла напряженная тишина.

—           Для всех нас, Марфа Ильинична, это очень тяжелая утрата, — заговорил Аркадий тихим голосом. Его спокойные глаза с нахмуренными бровями смотрели куда-то в пространство. Он тяжело вздохнул. — Но наше утешение в том, что Макар Иванович славно прожил свою жизнь. Он очень много работал, много мучился, боролся, отдавал все свои силы, знания, опыт и, наконец, отдал свою драгоценную жизнь — всё для трудового народа. Нам, молодежи, нужно так же упорно бороться, работать, учиться, отдавать всё для революции и если потребуется, то и умереть за нее, не моргнув глазом,

Марфа Ильинична тихо поднялась со стула, подошла к Аркадию и по-матерински поцеловала его в лоб.

—           Спасибо, Аркаша, — чуть слышно, прошептала она и ушла на свое место.

—           Аркадий, расскажи что-нибудь еще о папе, тихо проговорила Саша.

—           Видишь ли, Саша, о том, что мы вместе с Макаром Ивановичем делали, о чем думали, говорили, можно написать не одну книгу, — сказал Аркадий задумчиво.

—           Может быть и напишут когда-нибудь, — ответила Саша. — Ты что-нибудь, немного...

—           Он удивительно хорошо говорил о нашей будущей жизни, точно она была перед его глазами. Пролетарскую революцию он всегда называл вторым рождением человечества; он, например, часто говорил о том, что после войны будут школы для рабочих, в первую очередь для молодежи.

—           Как он всё предвидел, мой папа. Ведь школы для рабочей молодежи уже открыты, Аркадий. Рабфаками называются, — проговорила Саша.

—           Слышал я о рабфаках, только не знаю, что это такое. Да и не до ученья пока. Сейчас надо думать о том, как бы не протянуть ноги, — сказал Аркадий устало.

Домой Нина с Аркадием уходили поздно.

Марфа Ильинична с обычной приветливостью приглашала Аркадия заходить, а Саша в шутку добавила:

—           Да, да, приходи почаще. Мы тебя не боимся. Правда ведь, мама?

Брат и сестра возвращались домой теплой лунной ночью. Тагильские улицы были пустынны, всюду парила удивительная тишина. Устав от разговоров, шли молча. Только на родной улице, входя в убогую избенку, Аркадий сказал:

-              Ты не представляешь, Нина, как хорошо быть на родине, дома, хотя бы в такой вот избушке на курьих ножках.

После двухлетних скитаний по окопам и эшелонам, после страшных боев, когда снаряды рвались над головой, а их смертоносные осколки бились о звенящую сталь бронепоезда, Аркадий наслаждался отдыхом в родной семье.

Мать и сестра окружили своего любимца такими заботами, от которых ему было не по себе. Жилось очень трудно, и Аркадий решил поскорее устроиться на работу. Но мать просила его отдохнуть и заняться пока огородом. Они всей семьей вскопали грядки, раздобыли семян и весь огород засадили картофелем, свеклой, капустой.

Через неделю Аркадий пошел на работу. Он уступил настойчивым уговорам Хмеля и согласился временно поработать на подъемочном ремонте.

Хорошо знакомое дело пошло у Аркадия очень успешно. Он быстро включился в производственный ритм и отдавался делу всей душой. То, что не успевал делать Хмель, делал Аркадий. Требовательный монтер радовался такому помощнику и мысленно часто хвалил его. Хмель поражался уменью и смекалке Аркадия и таил намерение поставить его на свое место.

Аркадий отлично работал сам и умел заставить работать других. Вначале кой-кому не нравился этот напористый парень, который, еще очень молод, а уже норовит командовать и верховодить. Но Аркадий не обращал внимания на кривотолки. Когда он видел, что кто-нибудь работает с прохладцей, то останавливался около лентяя, и начинался разговор:

—           Ты на кого работаешь? На князя Демидова, на графа Шувалова или на самодержавие? Как тебе не стыдно так плохо работать для своего рабоче-крестьянского государства? — спрашивал Аркадий спокойным, низким голосом.

—           Ты меня не агитируй, я сагитированный. Попробуй сам так работать, как агитируешь, — огрызался нерадивый,

—           Агитировать я, как раз, не умею. А работаю не по-твоему. Ты берешь молоток за горло и душишь его. Разве это работа? Бери молоток за самый конец черенка, размахивайся со всего плеча и сильно бей по торцу зубила. Правильно будешь работать — самому легче. Смотри сюда и вот так делай.

К верстаку сходились слесари и смотрели, как красиво стоял Аркадий у тисков, с каким мастерством, почти не глядя, он бил по концу зубила, срубая ровную, вьющуюся стружку,

—           Послушай, дружище, ведь ты неправильно пилишь, — обращался Аркадий к другому слесарю. — Разве тебя не учили, как надо пилить? У тебя напильник движется по подшипнику, как лодка на волнах: то носом вверх, то вниз. Так ты никогда не опилишь правильно плоскость. Нужно работать напильником так, чтобы он двигался строго горизонтально и не раскачивался.

Аркадий брал в руки напильник, становился к тискам и показывал, как нужно действовать слесарным напильником.

—           Какого я тебе слесаря заручил на подъемку, — говорил Хмелю Конопатов, кивая в сторону Аркадия, когда заходил в цех.

Хмель смеялся и отвечал:

—           Чудак ты, товарищ Конопатов! Я его чуть не с пеленок выращиваю, а ты мне его «заручил».

Между тем лето пролетело, незаметно подкралась осень.

Однажды, во время обеденного перерыва, Хмель и Аркадий сидели на верстаке и беседовали о своих делах.

—      Да, славно мы за лето подтянулись с подъемкой, — говорил Хмель, попыхивая трубкой. — Спасибо, Аркадий, ты хорошо мне помог.

-        Положим, помогал я не тебе, но это неважно. Я рад, если моя помощь заметна. Выходит, свое обещание я выполнил, — отвечал Аркадий.

—           Конечно, конечно. Большое тебе спасибо! — Хмель ласково взглянул на Аркадия.

—           Приятно слышать. Значит, сейчас самый подходящий момент поговорить с тобой об одном деле.

—          Что за дело такое? Говори.

—           Ты знаешь, что ремонтировать паровозы я люблю, а ездить на них люблю еще больше. Там больше движения, больше жизни.

—           Я, брат, сам давно скучаю по поездной работе, да разве вырвешься из этого котла?

—         Ты — монтер депо, — хороший организатор, тебя, конечно, не отпустят отсюда. А мой уход с подъемки совсем не почувствуется, и ты меня, Ефим Петрович, пожалуйста, не задерживай. Я берусь отремонтировать вот эту самую машину в кратчайший срок и с отличным качеством,— показал Аркадий на паровоз, только что поставленный в ремонт. — Затем уеду на ней на пробу, чтобы больше сюда не возвращаться.

—           Но это нечестно, Аркадий... — пробормотал Хмель.

—           Что здесь нечестного? Машинисты на участке нужны еще больше, чем слесари. Я хочу перейти на более трудную и ответственную работу,— резонно возразил Аркадий.

—           Всё это верно. Но ты сам знаешь, насколько важен подъемочный ремонт. Без него далеко не уедешь. А твой уход с подъемки это все равно, как мне сейчас отрубить правую руку.

—           Преувеличиваешь, Ефим Петрович. В твоей дружине еще много хороших слесарей.

—           Мне лучше знать, кто чего стоит, — сказал со вздохом Хмель.

—           Ничего. Работал ты хорошо до меня, так же отлично будешь работать и без меня. Словом, с выпуском из ремонта этого паровоза ты одновременно выпускаешь и меня. Договорились?

—           Что ж делать — ладно... Другого бы я диктатурой пролетариата припугнул, а тебя этим не возьмешь,— полушутя, полусерьезно сказал Хмель. Он замолчал, нахмурился и стал набивать трубку.

Заручившись согласием Хмеля, Аркадий с утроенной энергией принялся за дело. Он с утра и до позднего вечера проводил время в депо. Кажется, весь этот очередной паровоз прошел через руки Аркадия. Оси, шейки, колеса, рессоры, болты и гайки он тщательно обстукал молотком и осмотрел через лупу; все узлы и ответственные детали ремонтировал сам, никому не доверяя. Движущий и распределительный механизмы он установил собственноручно и выверил с предельной точностью, чтобы паровоз в любом случае «брал с дыбов», как любимый броневик Ов-1515. А когда ремонт паровоза подходил к концу, Аркадий вместе с «агитпропом» Серёжей Молчаниновым занялся «эстетической частью». Старенький, взятый с кладбища, товарный паровоз серии Ов в руках Аркадия возродился и сделался лучше нового.

Даже требовательный и любивший порядок Хмель не выдержал и порицающе заметил Аркадию:

—           Это уж слишком. Напрасно столько средств и стараний на такую гробовину ухлопал.

—           «Гробовина» еще много поработает, прежде чем мы построим свои советские «Декаподы», — возражал Аркадий.

—           Всё это верно, но выпускать надо скорее. На «кладбище» все еще много «покойников».

—           Завтра выпустим, и это будет на двое суток раньше срока.

—           Хорошо, сходим домой поужинаем, — предложил Хмель.

—           Я хочу растопить котел и, когда поднимется пар, проверить арматуру на разных давлениях. Иди один, поужинай, отдохни, а на обратном пути зайди к нам, пусть мама пришлет мне что-нибудь пожевать, — ответил Аркадий,

—           Не выспишься ты, не отдохнешь. Не забывай, что тебе предстоит проба. А может быть для пробной поездки вызвать паровозную бригаду?

—           Нет-нет! На пробу поеду я сам. Будет сразу видно, что и как. А отдохнуть я всегда успею, — заявил Аркадий, озабоченно посматривая на паровоз.

Хмель ушел. А на утро в цехе подъемочного ремонта Аркадий встретил Хмеля шутливым рапортом:

—           Товарищ монтер Тагильского депо! Товарный паровоз серии Ов-6585 закончен подъемочным ремонтом досрочно и готов к отправке на пробу!

—           Все в порядке? Готово? — спросил Хмель, здороваясь.

—           Сам видишь, грызет удила.

—           Если готово — выезжай.

Раскрылись большие ворота, Аркадий дал короткий свисток и выехал из депо.

Выкурив в компании с Касьяном свою трубку. Хмель предложил старику:

—           Пойдем, проводим Аркадия, как там у него пойдет машина.

—           А что машина? Машина сделана как часы, чего ее провожать? Хоша можно и сходить, — согласился Касьян.

Они вышли из депо. На востоке алела предутренняя заря, занималось погожее сентябрьское утро. Жизнь станции текла обычным, установившимся порядком. Прибывали и отправлялись поезда, вяло, как сонные, ползали маневровые паровозы, рабочие утренней смены тянулись в депо.

Аркадий экипировал свой паровоз и выехал на контрольный пост.

—           Как дела, Аркадий? — спросил Хмель, подходя к машине.

—           Недалеко уехал, пока хвалиться нечем. Но думаю, что всё будет в порядке, поэтому отпустил слесарей отдыхать. Еду втроем, как бы в составе паровозной бригады. Дежурный по станции отправляет меня в Алапаевск. Чтобы не гнать паровоз впустую, я согласился взять нормальный состав, — пояснил Аркадий.

—           Толково. А не оскандалишься?

—           Не думаю.

—           Ну-ну, смотри в оба.

К паровозу подошел секретарь партячейки Конопатов.

—           Здорово, старая гвардия! Значит, выпускаешь еще одного воскресшего? — проговорил он, здороваясь и окидывая взглядом отремонтированный паровоз.

—           Как видишь — на ходу, — кивнул Хмель.

—           На пробу едет Аркадий?

—           На пробу едет Аркадий, — ответил Аркадий, выглядывая из паровозной будки.

—           A-а, здравствуй. Значит, получил квалификацию и покидаешь Хмеля? — рассмеялся Конопатов, вспомнив первое знакомство с Аркадием.

Конопатов поднялся по лесенке в паровозную будку. Хмель и Касьян последовали за ним.

—           Как себя чувствуешь? — спросил Конопатов Аркадия.

—           Температура нормальная, пульс ровного наполнения, сердце работает ритмично, самочувствие бодрое,— отшутился Аркадий.

В этот момент прозвенел телефон в будке контрольного поста, и вскоре из нее вышел стрелочник с закопченным сигнальным фонарем.

—           Механик! Свисти три длинных с припевом, езжай через клинок по четвертой и с того конца на третью к составу! — быстро проговорил он и, убедившись в том, что уже рассветало, потушил свой фонарь.

-            Понятно! Едем. До свидания, товарищи! — крикнул Аркадий и дал сигнал.

-           До свидания, Аркадий, — протянул руку Конопатов.

-           Счастливого пути! — пожелал Хмель.

-            Гладкой дороги, Аркаша. Ни пуху, ни пера! — прошамкал Касьян.

—           Спасибо за пожелания. До свидания! Идите отдыхать.

Старшие сошли с паровоза, Аркадий повел машину на противоположный конец станции. Старики стояли на пути и смотрели вслед уходившему паровозу.

—           Отличная у нас молодежь. А Прибоев... нравится мне этот парень, — сказал задумчиво Конопатов.

—           Мне он тоже нравится, — улыбнулся Хмель.

Они покурили вместе и разошлись: Хмель и Конопатов— в депо, на весь длинный трудовой день, а Касьян — домой, отдыхать после ночной работы.

Аркадий вел товарный поезд на Алапаевск.

Первый перегон Тагил — Сан-Донато паровоз шел на малой скорости. Во время движения Аркадий выходил на паровозную боковую площадку, осматривал безукоризненно действующие механизмы, спускался на подножку, смотрел на колеса сбоку, прислушивался к ритмичному шуму двигающегося паровоза и, довольный, возвращался на свое место, к регулятору. Прибыв на разъезд Сан-Донато, бригада осмотрела паровоз и нашла его в полной исправности.

—           Первые шаги сделаны, всё хорошо! — бодро заявил Аркадий, вытирая паклею руки и любуясь паровозом.

—           Да, очень хорошо. Сейчас надо бы позавтракать, —добавил Сережа.

—           Не вредно бы, но нам могут помешать. Я схожу к дежурному, узнаю, скоро ли отправят дальше, — сказал Аркадий.

—           Отправят часа через два. А пока едем по третьей, поменяем хвост на голову, и там будем ждать отправления, — быстро, на ходу говорил приближающийся главный кондуктор.

—           Кстати, как раз мы завтракать собираемся, — сказал Аркадий и поднялся на паровоз, чтобы перегнать его к противоположному концу поезда.

Ленивое осеннее, солнце уже поднялось над зелеными елями и золотило их острые пирамидальные вершины.

У пути, где остановился паровоз, колыхался густой, пожелтевший ковыль, над которым летали белые пушинки одуванчиков.

—           Позавтракать в такой траве — разлюли малина,— заметил Сережа, любуясь волнующимся от ветра ковылем.

Живая, интересная работа, ласковое солнце, завтрак на лоне природы и прекрасная молодость — всего этого более, чем достаточно для хорошего настроения. Бессонной ночи как не бывало. Друзья беседовали, благодушествовали, шутили, смеялись.

—           Вот он, наш молодежный! Блестит и сияет, как дорогая игрушка в магазине, — сказал Сережа, глядя на паровоз.

—           Да, а главное— восстановлен нашими руками. И на нем самая молодая бригада. Мне — двадцать три, Сереже — двадцать один и Ваньше— двадцать шесть, в итоге вся бригада — семидесятилетняя. А у нас есть семидесятилетние машинисты. Значит, по возрасту мы втроем соответствуем одному такому деду, — объявил Аркадий.

—           Дело не в годах, а в факте. А факт — вот он, стоит и шипит, как исправдешний. Теперь нам можно поспорить со стариками, кто лучше ремонтирует паровозы,— задорно проговорил Сережа.

—           Нет, Сережа, нам еще многому надо учиться у стариков, — заметил Аркадий, лежа в золотистой траве и рассматривая плывущие по небу облака.

—           Выходит, что мы ремонтируем паровозы, ничего не зная? — слегка обиделся Сережа.

—           Знаем кой-что и мы, но меньше, чем они. Этого мало, нам нужно знать больше, — убежденно заявил Аркадий.

—           Какой ты жадный, — рассмеялся Сережа.

—           Признаюсь, до знаний я жадный. Хочу знать всё и там и здесь, — показал Аркадий на небо и на землю. Как мне хочется учиться! — признался он. Лежа на спине, он покусывал тонкую былинку и задумчиво смотрел в глубину неба.

—           Да, заманчивое это дело. Жаль, что устарели мы с тобою, Аркадий,

—           О том же и я сожалею. Хотя Хмель всегда говорил, что учиться и умереть никогда не поздно.

—           Есть, будто бы, такие школы для взрослых, рабфаки.

—           Я тоже об этом слыхал. Думаю о рабфаке, а пока не решил. Но решу. Надо учиться...

—           В двадцать три года человек имеет право самостоятельного управления паровозом и всё ему мало. И правда, что жадный, — вмешался кочегар, явно завидуя машинисту, — мне бы такое счастье, так я бы всю жизнь не нарадовался.

—           Счастье хорошо, пока оно не достигнуто. Человек никогда не бывает доволен достигнутым, и это, по-моему, очень хорошее качество, — сказал Аркадий.

Постепенно разговоры утихали. Бессонная ночь все-таки брала свое. Пригретые солнцем тяговики разомлели и начали дремать. Притушенный паровоз перестал шипеть, затих, словно последовал примеру своей бригады.

—           Славно вы тут растянулись в траве, но только придется вставать, надо ехать, — громко сказал подошедший главный кондуктор.

—           Ехать, так ехать. Сережа, раздувай кадило, разводи пары. Отсюда пойдет тяжелый подъем. Разворачивайтесь, орлы! — приказал Аркадий помощнику и кочегару.

Бригада мгновенно стряхнула дремоту и заняла свои места на паровозе. Паровоз зашипел, пустив из трубы высокий столб черного дыма; через две-три минуты загудел, точно самолет, предохранительный клапан. Раздался пронзительный свисток главного кондуктора, ему ответил густой октавой паровозный гудок, и поезд отправился в путь.

Тяжело вздыхающий на подъеме паровоз и движущийся за ним поезд приводили Аркадия в неописуемый восторг. Прекрасно отремонтированный локомотив казался выше всяких похвал. Молодые тяговики торжествовали, работали с упоением, об