Перейти к содержимому


Фотография

Читать роман Константинова В.В."Второе рождение"


Сообщений в теме: 40

#41 Егор Королев

Егор Королев

    Корреспондент

  • Модераторы
  • 1 533 сообщений

Отправлено 20 Январь 2019 - 22:11

Глава сорок первая

Второй год уже Аркадий не видался с весною. Она проходила где-то стороной и ничуть не волновала его. Все  время его было распределено и рассчитано.

Возвращаясь из поездки, он целиком отдавался достройке дома. Придя домой, он быстро мылся, закусывал  и ложился спать, поставив подле себя старый ворчливый  будильник.

Этот беспокойный механизм обладал тем качеством, что шел только лежа на спине, а вместо звона издавал  оглушительную пулеметную трескотню. От этих звуков  старый кот вскакивал с лежанки и ошалело бросался в  угол под кровать, а собака Роза становилась возле кровати на задние лапы и пронзительным воем умоляла прекратить неприятные звуки.

Именно за эту трескотню Аркадий и любил свой старый будильник. Просыпаясь, он выслушивал всю пулеметную очередь до конца и неизменно говорил:

—           Ну, раз так — пойдем в наступление. -  Затем по-армейски быстро одевался и принимался за работу.

—           Аркаша, ты отдохнул бы еще. Успеешь ведь, — упрашивала мать, но сын спешил и ни на что не обращал внимания.

—           Иксплутатор... он и меня в гроб вгонит со своей проклятой работой,— жаловался старый Канавин. Но, подгоняемый молодым хозяином, он тоже упорно действовал своим блестящим широким топором и разнообразными рубанками.

—           Такой уж у него дурной характер, — вмешивалась в разговоры вдова Трохи, Филимоновна, по-прежнему частенько навещавшая Прибоевых.

—           Этот «дурной характер» в нем был еще с детства заметен, — подтверждал Хмель, заходивший иногда по пути, чтобы выкурить трубку с Епимаховичем. — Всегда он стремился к преодолению препятствий, в чем бы они ни заключались. В детстве быстрее всех бегал, дальше всех плавал, глубже нырял, всегда верховодил мальчишьей оравой. А потом, когда вырос...

При этом Аркадий пристально посмотрел на Хмеля, ожидая, что тот будет говорить о его хулиганстве.

—           А потом, — продолжал Хмель с усмешкой, — когда попал в депо, так и там стремился занять и занимал во всем первенство. Когда мы с ним ездили на одном паровозе, так я, бывало, нарочно веду поезд так, чтобы выбиться из пара. А мой помогайло стиснет зубы и работает изо всех сил, но «позора» в работе не допустит.

В конце мая стройка была закончена, и счастливая семья поселилась в новой избе.

Оставались мелкие доделки. Между делами Аркадий выкрасил наличники в синий цвет (служба тяги носит синие канты), с трех сторон обнес избу палисадником, посадил молодые топольки и кедры, провел электрическое освещение и даже установил электрический звонок. Под конец он разломал старую избушку, с каким-то ожесточением изрубил ее на дрова, сложил в поленницу, начисто подмел метлою сор и облегченно вздохнул, точно сбросил тяжелую ношу.

Тесным кругом друзей было отпраздновано новоселье. Обе уютные комнаты в новой избе были полны гостей. Подстриженный и чисто выбритый хозяин снова помолодел.

Эта радость взбодрила и сделала моложе даже Авдотью.

—           Может быть, вам покажется смешно, а мне, право, не верится, что это наша изба. Такие две комнаты, большие окна, высокий потолок — мне кажется, что я и сама выше стала. Так как же мне не радоваться, как мне не благодарить такого сына, — говорила она гостям, вся сияющая и счастливая.

Аркадий был весел и хорошо настроен; он радовался вместе со всеми, радовался тому, что все его планы осуществились в срок. Приятно было видеть результаты своих трудов. Но была у него и маленькая горечь. Закадычный друг Ленька Канавин, с которым они вместе росли, этот прекрасный рубаха-парень по-прежнему упрямился и отказывался идти по пути, избранному Аркадием.

Он никак не мог примириться с равнодушием Нины и стал всё больше и сильнее пить. Вскоре после приезда с юга Ленька встретился с женой своего бывшего машиниста, расстрелянного колчаковцами. Он часто бывал раньше у них дома, глубоко уважал машиниста, как старшего товарища. Встретившись позднее с его вдовой Олей, Ленька стал заходить к ней, вместе они вспоминали погибшего и жалели его. Потом встречи участились, возникла дружба.

Ленька еще несколько раз домогался расположения Нины Прибоевой, предлагал ей выйти за него замуж и, получив отказ, назло Нине привел Олю к себе домой. Но, видимо, эта новая жизнь не удовлетворяла парня, он по-прежнему пил и безобразничал.

Накануне новоселья, приглашая Леньку к себе, Аркадий уговаривал его опомниться, не губить себя и поехать вместе учиться.

Но Ленька, как обычно, нетрезвый, грубо выругался и пошел своей дорогой.

—           О том, кто кого губит, ты с Ниной Петровной поговори! — злобно бросил он Аркадию, не оглядываясь.

На новоселье к Аркадию Ленька не пришел, будто бы из-за неотложной поездки. Аркадий хорошо знал, что эта поездка была нарочно подстроена, и очень обижался ни товарища.

«Жаль, отличный парень Второго такого товарища мне не найти. Себе хуже делает, дубина этакая, а признаться не хочет. Ну, не хочет — не надо. Значит, грош цена такой дружбе и ну ее к черту! — думал  Аркадий

На следующий день после новоселья к Прибоевым  неожиданно пришла Оля. Ее встретила на кухне Авдотья. - Вам кого нужно? — спросила он приветливо.

—           Мне бы с вашим сыном надо поговорить, - ответила женщина смущенно.

—           Он дома как раз. Аркадий, тебя нужно, — громко познала Авдотья.

Аркадий вышел на кухню. Перед ним стояла молодая  симпатичная женщина.

-             Хотела с вами поговорить, — сказала она, смущаясь.

—        Вы извините меня, пожалуйста, за беспокойство. Я хочу поговорить с нами о Леониде. Он всё пьет и скандалит. Видно, не на радость я с ним жизнь связала. Он мучается и я мучаюсь — какая же это жизнь! Сопьется он, а мне его жаль, ведь он хороший парень. Я знаю, что он за вашей Ниной ухаживал, отдайте вы за него замуж, тогда он опомнится…

-           Это что же, вы за своего мужа новую невесту сватаете? – с мягкой улыбкой спросил Аркадий.

—           Я, право, не знаю, что мне с ним делать. Ведь трезвый — он золотой человек, а как напьется... Я с вами потому решила поговорить, что вы с Леней такие друзья и, может быть, он вас послушает. Поговорите, пожалуйста, с ним.

—           Мы с ним говорили. По скользкой дорожке парень пошел, это верно… - промолвил Аркадий. Он нахмурился, погладил ладонью лоб и добавил: - Но я еще раз с ним потолкую. Если не поможет, подтянем через партячейку.

-        Помогите, пожалуйста. Я боюсь за него. Ведь поезд дело не шуточное, а он теперь постоянно пьяный ездит на паровозе.

Женщина еще раз извинилась, простилась и ушла. В самом деле, развинтился Ленька. Надо как-то встряхнуть пария, — рассуждал Аркадий.

—           Другие женятся и за ум берутся, а у него — наоборот. Почему же это так? Жил бы да жил, непутевая голова. И бабочка у него такая аккуратная, видно, не плохой человек, — говорила Авдотья, занимаясь своими делами.

Аркадий стоял, прислонясь к печи, и о чем-то думал, наблюдая за работой матери.

—           Пора бы, Аркаша, и тебе о женитьбе подумать. Теперь домик у нас, как игрушка, дела наладились.

Аркадий молчал.

—           Ты почему не говоришь со мной? — спросила Авдотья.

—           Я слушаю тебя, мама,— улыбнулся Аркадий.

—           Так вот слушай. Женись, не откладывай, а то упустишь девушку. Кто-нибудь из-под носа ухватит.

—           Что упустишь? Какую девушку?

—           Ты что, будто не догадываешься, о ком говорю?

—           Нет, догадываюсь.

—           Так в чем дело? Саша такая девушка... не налюбуешься. Разве не правда?

—           Правда... но...

—           Что еще за «но»? — настороженно спросила Авдотья.

—          Есть такое «но», мама, — задумчиво ответил Аркадий и вышел из кухни.

Аркадий был уверен, что его знаний будет достаточно для поступления на рабфак, и поэтому курсы по подготовке на рабфак не посещал. Но желая скорее и по-настоящему углубиться в долгожданные азы наук, он набрал учебников и на досуге дома занимался арифметикой, геометрией, литературой.

В августе он съездил в Екатеринбург и привез оттуда множество покупок. Сестре и матери — отрезы на платья, обеим — по паре туфель, а себе — целый гардероб.

—           Аркадий, ведь приданое не женихи, а невесты покупают, — заметила сестра, рассматривая обновки.

—           Это кому как нравятся... А тебе, невеста, боевое задание.

—           Какое?

—           Такое: к концу августа сшей мне из всего этого две верхних рубашки-косоворотки, две наволочки, две простыни и полдюжины белья. На всем белье надо вышить метки. Сделаешь?

-               Сделаю, товарищ начальник! — отчеканила Нина, вытянувшись и щелкнув по-военному каблучками.

—           Прекрасно! Хорошо и вовремя сделаешь — получишь премию.

—           Я уже получила.

—           То — само собой.

—           Будет сделано, товарищ начальник!.. А для чего это вам всё потребовалось, товарищ начальник? Как будто вам вдруг нечего стало носить? — шутила Нина.

—           Подчиненные не спрашивают своих начальников об их планах и намерениях, — заметил Аркадий, улыбаясь, и, перейдя на серьезный тон, он напомнил еще: — Так ты постарайся, Нина, чтобы сделать это не позднее двадцать пятого.

—           Конечно, сделаю, о чем говорить!

Таким образом, последние приготовления подходили к концу, и Аркадий ждал момента, когда он попадет в учебное заведение, именуемое рабфаком.

Отъезд на учебу нужно было согласовать с партийной организацией и получить командировку от профсоюза.

Как-то вечером, после партийного собрания, Аркадий обратился к секретарю партячейки и председателю участкового комитета одновременно:

—           У меня к вам дело есть, папаши, — сказал он, взяв обоих за пуговицы пиджаков,

—           Какое дело, Аркадий? — спросил Конопатов.

—           Я решил поехать учиться. Дайте мне командировку на рабфак.

—           Командировку на рабфак?! — в голос спросили удивленные «папаши».

—           Да, на рабфак. И почему это вас так удивило? Чего это, Ефим Петрович, они онемели вдруг? — обратился Аркадий к стоявшему рядом Хмелю.

—           Сам дивлюсь и ничего не понимаю, — усмехнулся тот.

—           Дело есть! — комично передразнил Конопатов. — Да разве это дело? — спросил он строго.

—           А разве нет? Я хорошо помню, как Макар Иванович Пихтин говорил, что после укрепления советской власти рабочая молодежь будет учиться. Сейчас это подтверждается: партия и правительство...

—           Вижу, что политику партии и правительства ты хорошо знаешь,— перебил Конопатов.—Ты что же, всерьез решил приняться за учебу? — спросил он, плотно закрывая дверь кабинета и садясь, за стол.

—           Вполне серьезно. А что?

—           Вот как он оправдал наши надежды, — с сожалением заметил председатель участкового комитета.

—           Да-а, — уныло протянул Конопатов.

—           В чем дело, товарищи? О, каких неоправданных надеждах вы говорите? — нахмурился Аркадий.

—           В том дело, что у нас имеется решение выдвинуть тебя помощником начальника депо! Понимаешь? — спросил Конопатов, глядя на Аркадия и передвигая очки с глаз на лоб и обратно.

-       Помощником начальника депо? Нет, ничего не понимаю. Это вы плохо придумали, товарищи. Не потяну я такую работу. Вот дайте мне возможность подковаться, тогда возьмусь за любое дело и лицом в грязь не ударю, как говорится. Тогда можно будет говорить и об оправдании надежд, — проговорил убежденно Аркадий.

Все долго молчали, дымя папиросками.

—           У парня хорошая голова. Если дать ему образование — польза будет. По-моему, надо отпустить его на учебу, - нарушил молчание Хмель.

—           К сожалению, мы не можем не исполнить имеющихся директив, если бы даже и хотели, — медленно проговорил Конопатов. Он тяжело вздохнул, улыбнулся и добавил: — Ладно, новорожденный, готовься ко второму рождению. Пошлем мы тебя на рабфак. Только с условием: окончишь ученье, приезжай в свое родное депо. Хорошо?           

—           Обещаю закончить ученье и вернуться на свои родной советский железнодорожный транспорт, — весело ответил Аркадий, пожимая руки товарищам.

 

И вот они с Сережей Молчаниновым, машинист и его помощник, совершали последнюю поездку на своем паровозе.

Из Екатеринбурга они выехали еще до рассвета и спешили в Тагил, чтобы по случаю воскресенья вечерком погулять или компанией покататься на лодке. Обстоятельства благоприятствовали их планам. День был солнечный, теплый, один из тех золотых дней, какие бывают на границе лета и осени.

Сорок вагонов-платформ порожняка легко катились за паровозом, а навстречу поезду один за другим быстро  мелькали километровые столбы, путевые казармы, разъезды, станции.

—           А ну-ка, «на прощанье шаль с каймою ты на мне узлом стяни», — кричал Аркадий своему помощнику.

Сережа точно играл лопатой, бросая уголь в топку малыми дозами, и легко поддерживал нормальное давление пара. Машинист и его помощник были веселы, счастливы и много шутили.

На предпоследней станции дежурный остановил их  поезд.

—           Прибоев! Вот что, дружище, едешь по половинке,  пускаю тебя до освобождения перегона — в Тагиле до зарезу порожняк нужен, — проговорил дежурный, вручая машинисту половину развинчивающегося жезла.

—           Что у тебя на перегоне? — справился Аркадий.

—           Одиночный паровоз. Только поглядывай, не ударь его!

—           Разве я догоню одиночный паровоз?

—           Не паровоз — калека, еле дышит.

—           Кто едет?

—           Ленька Канавин мается. Засвистывай—счастливо!

Поезд отправился.

На одном из закруглений Сережа предупредил машиниста:

—           Виден паровоз, и не движется, а стоит.

Аркадий закрыл регулятор, поезд замедлил ход и, не дойдя сотню метров до стоящего впереди паровоза, остановился.

Ленька сошел со своего паровоза и, широко прыгая по шпалам, бежал к паровозу Аркадия.

Поздоровались.

Ленька разразился потоком ругательств по адресу своего «крокодила».

—           Ты понимаешь, потекли дымогарные трубы, да так сильно, что был вынужден бросить поезд. До Невьянска ехал вторым с Сеней Горбуновым. Но поезд у него тяжелый, а паровоз тоже незавидный. Разругались, и он отцепил меня. А сейчас воды маловато, инжекторы прогрелись — не качают, — наскоро сообщил Ленька о своих неудачах.

—           Короче говоря, тебя нужно дотолкать до Тагила?— уточнил Аркадий.

—           Нy да, не ночевать же мне на перегоне, — подтвердил Ленька раздраженно.

—           Лады. Двигаемся к твоему инвалиду, — заключил Аркадий и осторожно повел поезд вперед. Ленька стоял на подножке. Буфера мягко звякнули, Ленька сам накинул стяжку и, поднимаясь в будку паровоза, крикнул:

—           Поехали!

—           Засвистывай! Для свистка-то у тебя хватит пара?— усмехнулся Аркадий.

—         Довольно тебе зубоскалить, - проворчал Ленька.

Минут через двадцать они прибили в Тагил, сдали в депо свои паровозы и вместе направились по домам.

—           Чем намерен заняться сегодня? — спросил Аркадий Леньку.

—           Первым делом выпить надо, а потом спать, наверное, завалюсь, — равнодушно ответил Ленька.

—           В воскресенье и — спать?..

—           А что же еще делать? Намаялся я с сегодняшней проклятой поездкой.

—           Ничего, пообедаешь, и всё как рукой снимет. Поедем с нами сегодня кататься на лодке, — предложил Аркадий.

—           Пожалуй, можно. Погода сегодня приличная.

—           А баян захватишь?

—           Вот уж эту нагрузку тащить мне не хочется.

—      Если я унесу к пруду и обратно, пойдет? — спросил Сережа Молчанинов, большой любитель музыки.

—           На это согласен, — сказал Ленька.

—           Значит, договариваемся так: сейчас моемся, обедаем, переодеваемся и часа через три все собираемся у Сережи. Согласны? — спросил Аркадий товарищей. — Ты Олю возьми с собою.

—           Это уж я сам знаю, кого мне брать с собою, — буркнул Ленька, будто на что-то обижаясь.

Вечером в большую лодку на берегу тагильского пруда усаживалась веселая компания молодежи. На корме у руля занял место Аркадий, перед ним на малой скамейке расположился Ленька с баяном в руках, у весел - любитель физического труда Сережа Молчанинов, дальше на большой скамейке — Нина и в носовой части — Саша Пихтина.

Едва только лодка отчалила от берега, Ленька тихо начал играть. Приятные звуки полились из-под пальцев гармониста и далеко, разносились над зеркальной поверхностью пруда.

Ленька подвыпил и был мрачно настроен. Глядя на Нину, он звуками музыки изливал перед нею свою отвергнутую любовь. Баян то смеялся, то плакал в руках Леньки, навевая щемящую тоску.

—           Леня, сыграй, пожалуйста, марш «Старые друзья». Очень он у тебя хорошо получается, — ласково обратилась к нему Нина.

Ленька на минуту остановился, а затем молча стал исполнять свой коронный номер. В этой музыке была немалая доля ленькиной импровизации, но играл он действительно чудесно. Его короткие толстые пальцы с удивительной быстротой и ловкостью бегали по клавиатуре, серебряные голоса выводили красивую мелодию, а низкие густые басы сочно вторили им.

Проиграв несколько раз марш со многими вариациями, гармонист остановился, вытер вспотевший лоб и со вздохом многозначительно сказал:

—           Вот тебе, Нина Петровна, марш «Старые друзья».

—           Хороший марш, и славно он у тебя получается, — похвалила Нина.

—           Да. Но в жизни старые друзья получаются хуже, Нина, — сказал сердито Ленька.

—           Как же так, Леня? Почему?

—           Так… Не знаю, почему.

Аркадий прислушивался к разговору Леньки, жалел его и в то же время сердился. Жалел за то, что он оказался неудачником в сердечных делах, и в то же время сердился на него за расхлябанность и пьянство. «Всяк кузнец своего счастья, — размышлял Аркадий, тихо шевеля ручку руля, — Сознанием и волей можно вот так же резко изменить направление жизни»,— он сильно повернул руль и направил лодку под прямым углом.

—           Полегче на поворотах, товарищ рулевой, — заметил Сережа.

—           Да, да, так можно вывалиться из лодки, Аркадий,— сказала с тревогой Саша.

—           Сделай одолжение, Сашенька, вывались, я проявлю геройство и спасу тебя, — не растерялся Аркадий.

—           Ну да, спасешь... А если не спасешь?

—           Тогда подай на меня в народный суд, вот свидетели.

—           Тогда уж будет поздно... Леня, сыграй мою любимую «Як умру», — обратилась Саша к Лене.

—           Можно и «Як умру», только с условием: вы с Ниной споете мне потом «Выхожу один я на дорогу», — ответил Ленька.

—           Согласны, Леня, споем! — заявили девушки.

—           И чтобы без слез, Саша, как было в прошлый раз,—  напомнил Ленька.

—           Тогда мне больно-больно вспомнился папа. Знаете,  как там: «Не забудьте, помяните, незлым тихим словом», — смущенно объяснила Саша.

—           Ну, хорошо, слушайте, только не плачьте, — проговорил Ленька, положив руку на клавиатуру.

И полились величественно-грустные звуки украинской  песни. В этой песне слышались и высокое патриотическое  чувство, и глубокая боль человека за свою родину, за  угнетенный народ, для освобождения которого он ничего не мог сделать, будучи скованным кандалами. Звонкие  голоса баяна сливались с басовыми аккордами, всхлипывали, плакали, рыдали и умолкали. В этот момент, казалось, как-то по-особому журчала вода за кормой, скрипели уключины, всплескивали весла. Но вот после короткой паузы начинали мятежное соло басы. Они густыми сильными звуками отвергали всякую слабость и лирику,  взывали к отмщению, призывали к борьбе.

                Музыка становилась всё тише и тише.

—           «И вражею злою кровью волю окропите...» — произнес Ленька под последний вздох гармоники.

—           Вам, Леня, музыкантом быть, а не машинистом, —  заметила Саша.

—           Почему ты, Леня, сегодня такой нахмуренный? —  спросила Нина, чуть улыбаясь.

—           Выпил маловато, иначе бы был веселее и, наверное,  сыграл бы лучше,— отрезал Ленька, не глядя на девушку.

—           Нет, тут какая-то другая причина. Может быть, тебе скучно без Оли? Ты почему ее не взял с собою?

Ленька с укором взглянул на Нину и ничего не ответил. Он тяжело вздохнул, склонился над баяном, его  пальцы опять задвигались по клавиатуре.

—           А хорошо бывало прежде: гуляли, веселились, дружили, — мечтательно произнес Ленька, опять тяжело вздохнул, растянул баян и под собственный аккомпанемент спел частушку:

«Мы с сударушкой сидели

У реки, на берегу,

Про измену говорили,

Слезы капали в реку».

—           Какая же может быть сударушка у женатого человека? — пожала плечами Нина, с усмешкой взглянув на Леньку.

Аркадий нахмурился и зло посмотрел на сестру.

Ленька склонил голову на корпус баяна, точно хотел лучше расслышать свою музыку, и продолжал играть.

Нина мельком взглянула на гармониста и по озорному весело спела:

«Гармонист — моя забава,

Гармонист—веселый звон,

Не годится тебе, милый,

Пить вино да самогон».

Все засмеялись, Ленька бросил укоряющий взгляд на Нину и перестал играть.

—          Эх, жизнь ты моя жестянка...

—           Почему вы не играете, Леня? — спросила Саша.

—           Хочу, чтобы вы мне спели «Выхожу один я на дорогу», - ответил Ленька с прежней угрюмостью.

Девушки тихо запели любимую песню Леньки. Он сидел со склоненной головой и так же тихо аккомпанировал им на баяне.

Кто-то чему-то рассмеялся, и песня на полуслове оборвалась.

—           «Сквозь туман кремнистый путь блестит». Какие красивые слова может сказать человек! — мечтательно промолвил Ленька, — Спойте, девушки, до конца, вот это:

«Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел».

—           В другой раз, Леня, где-нибудь не на пруду. Для пруда больше подходит твой баян. Сыграй, пожалуйста, что-нибудь сердцещипательное, громогласное,— попросила Нина.

—         Пожалуйста, Нина Петровна. Вот вальс «Оборванные струны», исполняет на баяне Ленька Канавин, — иронически-важно объявил Ленька и громко заиграл.

Все пассажиры лодки замолчали и слушали. Красивая музыка привлекала внимание и посторонних слушателей. Лодки катающихся всё приближались и кружились возле. Гармонисту льстило это, однако он перестал играть, сердито проворчав:

—           Как раз не для вас играю, уважаемые вольнослушатели.

—           Дай полный, капитан! — приказал Аркадий Сереже, круто повертывая руль. Сережа всей силой рук налег на весла, и лодка вырвалась из круга нежелательных спутников.

—           А ты, маэстро, сыграй, пожалуйста, боевой марш,— сказал Аркадий Леньке.

—           Есть сыграть боевой марш! — с готовностью отозвался Ленька, бодро тряхнув бритой головой, широко растянул меха и громко заиграл.

—         Вот таким бурным маршем должна протекать наша жизнь, — сказал Аркадий.

—           А было бы чудесно, если бы жизнь протекала, как музыка! — восторженно добавила Саша.

—         Мы ее сделаем такой, Саша. Важно, чтоб люди поняли, что с неба ничего не падает, что для перестройки жизни нужно поднимать культуру и всем по-настоящему работать. Общими усилиями всех людей будет построена такая жизнь, о которой люди даже не мечтали, — проговорил Аркадий.

—         Вот когда заживем! Только нельзя ли, товарищ Прибоев, этот вопрос проработать в кружке политграмоты? А сейчас поговорить бы о чем-нибудь другом? — весело смеялась Нина.

—           Можно. Можно поговорить и о другом, — согласился Аркадий, глядя на улыбающиеся лица товарищей.

—           Давайте говорить о дружбе! Дружба — это украшение человечества, — предложила Саша.

—           Дружба дружбе рознь, иную хоть брось, — мрачно произнес Ленька, мельком взглянув на Аркадия.

—           Тогда — о любви, — предложил Сережа.

—           О любви? Ты меня удивляешь, Сережа, — усмехнулся Аркадий.

—         Тяговикам это запрещено: у них вместо сердца тормозная колодка заложена, — пояснил ядовито Ленька, блеснув глазами на Нину.

-            Чугунное сердце, это здорово, — заметил Аркадии.

Все засмеялись.

Наступал вечер. На темнеющем небе одна за другой  вспыхивали звезды, с запада потянул прохладный ветерок, рябя темную воду. Восток светлел, вскоре большая полная луна поднялась из-за горизонта и осветила пруд оранжевым светом.

—           Так о чем будем говорить, друзья, о дружбе или о любви? — спросил Аркадий.

—           Хотите, я вам расскажу две сказочки, одну о дружбе, а другую о любви? — предложил Ленька, ядовито ухмыляясь.

—           Просим! — был единодушный ответ.

—           Так вот, слушайте. Жили-были два друга, Фома да Ерема. Такие были друзья — холодной водой не разольешь, всегда вместе и горой стояли один за другого. Они были простые, хорошие ребята, вместе выросли, вместе работали, вместе ворога били и вместе собирались прожить остальную жизнь. Только вдруг, ни с того, ни с сего, Фома возгордился, будто лучше да умнее его никого на свете нет... Из кожи лезет вон, работает, его хвалят, а он еще пуще старается. Обогнал он всех на работе, вознесся высоко-высоко и еще пуще загордился. Чистые воротнички, гаврилку-собачью радость на себя напялил и даже  техником сделаться захотел, как та старуха столбовой дворянкой.

А Ерема, тот был попроще, настоящий рабочий парень и прямо шел по своей дороге. Вот он и кричит своему бывшему другу: «Слышь, Фома, не гордись, не возносись высоко, упадешь в грязь— замараешься, конфуз, смеяться будут...»

—        А что Фома, Леня? — спросила Саша, сверля глазами рассказчика.

—      А Фома всё нос задирает да выше лезет, - рассмеялся Ленька, оглянувшись со своего сиденья на Аркадия.

—   Неверно, Ленька! Фома сказал Ереме так: «Над другом посмеешься - над собой поплачешь»,— заметил Аркадий, нахмурив брови, и спокойно добавил: — Сережа, гребем к берегу, хватит кататься.

Все замолчали. Ленька понял, что глубоко обидел товарища. Чтобы сгладить положение, он громко заиграл марш «Старые друзья».                        

Хороший вечер был непоправимо испорчен. Лодка пристала к берегу, молодежь разошлась по домам.

На следующее утро Аркадий проснулся поздно. По осторожному шуму, доносившемуся из кухни, он понял, что дома одна мать. Сестра куда-то ушла.

«Дальше откладывать нельзя, надо рассказать маме обо всем»,— с тяжелым сердцем подумал Аркадий. Он всегда глубоко жалел мать. После трагической смерти мужа она осталась еще молодой женщиной, но не погналась за личным счастьем, не бросила детей, а все свои силы отдала их воспитанию. — Разве мы сумеем по-настоящему оценить всё это? Вот, вместо благодарности, я готовлю ей очередную неприятность. Но все равно надо сказать сейчас же, сию минуту! Иначе нельзя...»

Аркадий решительно встал с кровати, оделся и вышел на кухню.

—           Выспался, отдохнул, сынок? — спросила приветливо мать, хлопоча у печки.

—           Выспался знаменито, — ответил сын, потягиваясь.

—           Умывайся скорее, да завтракать будем.

—           Вы разве не завтракали? А стрекоза куда упрыгнула?

—           К Пихтиным ушла. У Саши отпуск, так они собираются в лес за брусникой.

—           Жаль, не знал, я бы тоже сходил.

—           Они, наверное, еще зайдут сюда.

—           Вот хорошо бы. Я обязательно пойду с ними.

—           А тебя сегодня в поездку не вызовут?

—           Сегодня... Сегодня не вызовут...

—           Ну, умывайся и будем завтракать, — повторила мать, наливая в умывальник холодную воду.

Когда сели за стол, мать говорила о разных незначительных мелочах, о соседях, о тагильских новостях. Аркадий рассеянно слушал и всё думал, как она сейчас примет его главную новость.

—           Мама, я хочу поговорить с тобой о серьезном, — начал Аркадий, глядя на голубой квадратик старенькой скатерти.

—           Ну, что же, говори, сынок. Может, я уже догадываюсь, о чем ты будешь говорить! О Саше? Давно пора, я жду не дождусь, когда это будет, — сказала мать глядя на сына радостными, просветленными глазами.

Аркадий громко вздохнул и нахмурился.

—           Ты чем-то недоволен, Аркаша? — обеспокоилась мать, заглядывая ему в лицо.

—           Неправильно ты, мама, догадываешься. Я хочу ехать в Екатеринбург, на учебу...

Мать испуганно, замолчала, глядя на сына растерянными глазами.

—           На курсы какие или что? А надолго? — спросила она мгновенно охрипшим голосом.

—           Если ученье пойдет, надолго, мама. Лет на десять.

—           А как же мы без тебя будем, сынок?

—           Как-нибудь проживем... проживете. Летом, во время каникул, я буду зарабатывать и помогать вам. Нина тоже приработает кой-что... А во время учебы я буду получать государственную стипендию. Конечно, будет хуже, чем теперь, но придется примириться. Не обижайся на меня, мама, мне так хочется учиться, что без этого я не могу жить...

Наступила гнетущая тишина.

—           Я думала, что совсем не так пойдет наша жизнь, — с глубокой грустью промолвила Авдотья, нарушив молчание. — Но я не препятствую, Аркаша. Если ты так решил, значит, так и надо. Ты у меня умница и плохо не сделаешь, не ошибешься, — скорбно проговорила Авдотья, еле сдерживая подступающие слезы.

В этот момент хлопнули ворота, послышался топот резвых девичьих ног, и в дом вбежали Саша с Ниной.

—           Доброе утро, Авдотья Иосифовна, здравствуйте! — крикнула Саша.

—           Здравствуй, Сашенька! Проходи, садись. Решили-таки прогуляться, сходить в лес? — улыбнулась Авдотья.

—           Решили, Авдотья Иосифовна. Сейчас еще Аркадия соблазнять будем, — сказала Саша.

—           Я уже соблазнился и готов идти за вами хоть на край света, — сообщил Аркадий.

—           Вот и чудесно! — обрадовалась Саша.

—           Садитесь, девушки, завтракать, — предложила Авдотья.

—           Нас уже Марфа Ильинична накормила. А мама как будто плакала? — спросила Нина, вглядываясь в лицо матери.

—           Нет, только собиралась, да раздумала, — ответила с горькой улыбкой Авдотья.

—           О чем, мама? Неприятность какая-нибудь?

—           Неприятность, Нина. Разве ты не знаешь, что Аркадий от нас уезжает?

—           Я догадывалась, что он что-то затеял, но не знала — что. Куда это он?

—           Вот... уезжает наш Аркадий учиться, — Авдотья заплакала.

—           Ну, начинается семейная драма в пяти частях с эпилогом, — проворчал Аркадий.

—           О чем же ты плачешь, мама? Разве мы без него не проживем? В войну тяжелее было, да прожили, — убежденно сказала Нина, обняла мать и поцеловала.

—           Из-за этого не стоит огорчаться, Авдотья Иосифовна, — утешала Саша.

—           Как же не огорчаться, Сашенька. У меня совсем другие думы были...

—           Лучшего пути, Авдотья Иосифовна, для Аркадия нет, и за это его только следует хвалить, — медленно проговорила Саша.

—           Не было еще такого случая, чтобы ты, Саша, не одобрила его поступков, — заметила Нина.

-             Так это потому, что Аркадий совершает только хорошие поступки, — объяснила Саша.

—           Так что же, девицы, берете меня с собою в компанию? — переменил тему разговора Аркадий.

—           Берем, собирайся. На обратном пути будешь у нас за носильщика, — ответила сестра.

Захватив кузовки и корзинки, Аркадий отправился с девушками на вокзал. Попутный товарный поезд увез их на реку Тагил. Друзья сошли с поезда у железнодорожного моста и направились вглубь соснового бора.

Был ясный солнечный день бабьего лета. С безоблачного синего неба ярко светило солнце, сосновый бор стоял тихий, задумчивый. В вершинах сосен лениво щебетали птицы, в тихом воздухе плавали и садились на лицо тончайшие невидимые паутинки.

Молодые люди взбирались на гору, шагая по толстым искривленным корневищам вековых сосен.

—           Ох, и крутая же гора, как трудно на нее взбираться,— сказала Нина, шагая впереди всех по тропинке.

—           Вот перед Аркадием гора будет покруче. Ты не боишься на нее всходить, Аркадий? — спросила Саша.

—           Всходят же люди на всякие горы, значит, взойду и я,— просто ответил Аркадий.

—           Конечно, ты взойдешь на любую гору. Я уверена, что ты получишь высшее образование и станешь инженером.

—           Ну, как тебе не совестно, Саша, смеяться надо мной? Я думаю пока об азах, а ты вон куда хватила!

Они поднялись на самую вершину горы, покрытую мелким кустарником. Внизу, у подошвы, между стволами сосен виднелась извилистая блестящая лента реки. На лугу противоположного берега паслись лошади, оттуда доносился звон колокольчиков.

—           Какая красота! Посидимте, девицы, здесь, полюбуемся, — предложил Аркадий, садясь на большой серый камень.

Нина присела рядом с братом, а Саша, глядя вниз на реку, с пафосом проговорила:

—           Да, в науке нет столбовой дороги, и только тот может достичь ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам!

—           Откуда, Саша, такие слова? — заинтересовался Аркадий.

—           Это у Маркса. А, правда, хорошо сказано? — спросила Саша и села на камень.

—           Очень хорошо сказано, — подтвердил Аркадий, не скрывая своего восхищенья девушкой.

—           Да, Сашенька, сбывается моя давнишняя мечта. Знала бы ты, как я рад. И уж если дорвусь до ученья, так на полпути не остановлюсь. Я добьюсь своего и доверие советской власти оправдаю, — произнес, точно клятву, Аркадий.

—           И еще раз молодец! — сказала Саша и шутя боднула Аркадия в грудь своей кудрявой головой.

—           Что же, продолжим митинг или пойдем собирать бруснику? — напомнила Нина. — Идемте!

Все засмеялись, встали и пошли за брусникой.

Они долго ходили по сосновому бору, собирали ягоды, аукали, шутили, смеялись.

Солнце уже садилось и, Аркадий предложил девушкам двигаться к железной дороге.

—           Что ты! Ехать домой с пустыми руками и так рано! — запротестовала Нина.

—           Пока светло, любой машинист остановится у Тагила и посадит нас, а когда стемнеет, нам придется идти в Лаю или в Сан-Донато, это шесть километров, — пояснил Аркадий.

—           Ну, ладно, идемте обратно. Вы шагайте вперед,  только не быстро, и воркуйте, а я на ходу еще кой-что  наберу, — согласилась Нина.

На обратном пути, переходя через перевал, Аркадий и Саша остановились на том же месте, на вершине горы, где они отдыхали. Здесь по-прежнему царила тишина. Солнце уходило за горизонт, бросая красноватые блики  на верхушки сосен. У подошвы горы извивалась река и  все еще слышался мелодичный звон колокольчика.

Они стояли и любовались красотой вечернего леса.  Саша восторженно улыбнулась и заговорила:

—           Садилось солнце, купола блестели, город стлался  на необозримое пространство под горой, свежий ветерок  подувал на нас; постояли мы, постояли, оперлись друг  на друга и, вдруг обнявшись, присягнули в виду всей  Москвы пожертвовать нашей жизнью на избранную нами  борьбу.

—           Откуда у тебя такие простые и такие красивые  слова, Саша?

—           Слова чужие, Аркадий, а прошли через мое сознание и стали моими.

—           Какая ты хорошая, Саша! Саша, поклянемся и  мы пожертвовать наши жизни за великое дело революции, которому посвятил себя Макар Иванович! Перед нами трудный путь. Мы пойдем не по аллее тихого сада, а именно по тяжелой каменистой тропе, нам придется встретиться со многими опасностями, пережить лишения, но все равно мы пойдем по этому трудному пути, пока  не достигнем своей цели. И вот... я никогда не говорил  тебе об этом, Саша. Вот если бы мы... если бы нам вместе  с тобою выучиться, а потом работать для нашего народа,  для партии и не расставаться всю жизнь...

—           Аркадий, чудесный ты мой, Аркадий! — воскликнула Саша, глядя на него счастливыми, сияющими глазами.

Аркадий привлек к себе девушку и хотел поцеловать ее в смуглый красивый лоб. Но она приподнялась на цыпочках и порывисто поцеловала его в губы.

—           Са-а-а-ша! — звонко прокричала Нина.

—           Мы здесь, Нина. Иди скорее, нам пора уходить! - ответил Аркадий.

Домой они вернулись поздно вечером, усталые, но очень довольные прогулкой.

 

Через неделю Аркадий и его неизменный помощник Сережа Молчанинов уезжали на учебу в Екатеринбург.

На скромные проводы к Прибоевым пришли Хмель, Касьян, Денежка, старый Канавин, Филимоновна и Саша.

—           Уезжаешь-таки, непутевая голова. Не сидится на месте, не живется дома, — упрекала Филимоновна, старательно угощаясь чаем.

—           Уезжаю, Филимоновна, — усмехнулся Аркадий.

Разгоряченный водкой, старый котельщик напутствовал:

—           Если дойдешь до дела, парень, и будешь, кем ни будь, так пуще всего изучай металл. В нем вся сила. А сам не зазнавайся и черной работы, грязи тоже не бойся, как царские инженеры, бывало. Помни, что ты наш рабочий парень, мы тебя в депо вырастили, вот что. А за металл крепче держись — в нем вся сила,— повторил он и крепко сжал свой большой костлявый кулак.

Старый Канавин подергал себя за жидкий ус и, сопя прокуренной трубкой, глубокомысленно заявил:

—           А мой совет будет такой: брось к чертям свои паровики. Грязь, копоть, сажа, визг, грохот — того и гляди голову сломишь! Что хорошего? Жарь лучше на строителя. То ли дело: стройка, сосна, дуб, береза, щепа, стружка — дух — дыши не надышишься. Смекалка в стройке у тебя вострая. Мой совет — учись на строителя, право слово!

—           Спасибо, товарищи, за советы. Обещаю вам кем ни будь сделаться, —с улыбкой ответил Аркадий.

—           А мне вот шибко жаль отпущать тебя, Apкадий: хоша и строгий ты, а парень — что надо. И как ты решился на экие муки добровольно идти? — пищал Денежка, основательно опьяневший.

Хмель взглянул на свои карманные часы и напомнил, что пора двигаться.

Выйдя из ворот, Аркадий остановился у палисадника и, указывая на шелестящие молодые топольки под окнами, сказал:

—           Вот, сестрица, когда мои тополя вырастут до конька крыши, я вернусь домой техником, а то и инженером, — запомни это.

—           Не хвались прежде времени, братец. Вот не выдержишь экзамен на рабфак и вернешься тем же машинистом, — пошутила Нина.

—           Нет, сестрица, машинист Прибоев всегда ездил до конца маршрута, никогда с перегона назад не возвращался.

—           Подтверждаю: такого с машинистом Прибоевым никогда не бывало, — сказал Хмель совершенно серьезно.

—           Правильно, мой дорогой тополек! Раз уж решил, так иди до конца, на полпути не останавливайся. На хорошее дело мое благословение всегда с тобой будет, — тихо проговорила Авдотья, еле удерживая слезы. Разлука с сыном была очень тяжела для нее, но, чтобы не омрачать последние минуты, мать старалась казаться веселой.

Все друзья провожали Аркадия до самого вокзала. Хмель по очереди с Денежкой несли чемодан, а сам Аркадий шел позади всех, под руку с Сашей.

—           Ты погрустнела, Саша, — сказал Аркадий, заглядывая в ее глаза.

—           Это я так, самую малость, и сама не знаю отчего...

—           Не надо, Сашенька.

—           Не буду, Аркадий... В самом деле, отчего так грустить... Ты знаешь, я окончательно решила готовиться и поступить на медицинский. Как ты считаешь, Аркадий?

—           Ох, как бы хорошо было!

—           Если ты выучишься на инженера, а я на врача, вот здорово будет! Правда? — прошептала Саша на ухо Аркадию. — Только ты не разболтай кому-нибудь о наших мечтах...

—           Хорошо, Саша, сохраню эту тайну, — улыбнулся Аркадий.

На вокзале были обычная суета и гомон. Перрон пестрел народом, преимущественно молодежью. Здесь были уезжающие на учебу парни и девушки, множество провожающих друзей. Все они возбужденно смеялись, громко разговаривали.             

Откуда-то из толпы появился Конопатов и подошел к  Аркадию.    

—           Здравствуй, дружище Аркадий! Значит, расправляешь крылья и улетаешь? — заговорил он.

—           Зачем так высокопарно, Николай Иванович. Просто уезжаю, — улыбнулся Аркадий.        

—           Нет, Аркадий, это совсем не просто. Ну, желаю тебе успеха! Штурмуй там науки, как здесь штурмовал работу. До свиданья! Спешу я, дело есть.     

Подошел пассажирский поезд, и шум на перроне усилился. На смену ушедшему пришел другой паровоз звякнули буфера, и его металлический голос звучно раздался под крышей перрона.

Дважды ударили в сигнальный колокол.

—           До свидания, товарищи! — сказал Аркадий, пожимая руки провожающим его друзьям. —До свиданья, мама. Не скучай, буду посылать тебе письма, а к рождеству в гости приеду.

Аркадий трижды поцеловал мать, а за нею сестру...

—           Сашенька, до свидания! — он сжал руки девушки и добавил: — И знаешь что?..

Девушка не успела опомниться, как Аркадий обнял ее и горячо поцеловал в губы.

Ударил третий звонок, пронзительно свистнул кондуктор, отрывисто-сердито прогудел паровоз, станцевал на месте и медленно двинулся, обдавая влажным паром стоящих на перроне людей.

Аркадий стоял на подножке вагона, улыбался и махал рукой.

Нина с Сашей долго смотрели, как удалялся поезд, кудрявился и рассеивался паровозный дым, уменьшался хвостовой вагон с красным флажком на крюке. Наконец, поезд исчез, и только из-за далекого перелеска долетел протяжный гудок.        

—      Ты что это, Сашенька? — спросила Нина подругу, которая продолжала смотреть в сторону ушедшего поезда и украдкой вытирала платочком глаза.              

—     Соринка в глаз залетела, — прошептала Саша.

-      Да-a... И не в один, а, кажется, в оба? Не надо, Сашенька. Все будет хорошо, — ласково сказала Нина и  поцеловала подругу быстрым девичьим поцелуем…

 

Конец

 


  • 0



Ответить



  


Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных